** PART II. 1913-1921 ** 
ЧАСТЬ II. 1913-1921

[161], p.137-147 * DUNCAN DANCER * Dionysion * 

-=9=-

Dionysion
Дионисизм

WouLD Isadora ever dance again? That was the question uppermost in our minds. It did not seem likely. She once confessed that in those dark moments she thought of committing suicide. She left her house in Neuilly after the funeral, never to return. In her subsequent restless wanderings through Greece and Italy, all that summer, she found no peace. At the beginning of September she settled for a long stay in Viareggio, where her friend Eleonora Duse lived. Since Isadora did not have a telephone, Duse would leave little penciled notes for her at the hotel whenever she came to call and did not find her in. 
..
Будет ли Айседора когда-нибудь танцевать снова? Это был самый первый вопрос в нашем сознании. Это не казалось вероятным. Однажды она призналась, что в эти тёмные моменты она думала о самоубийстве. Она оставила свой дом в Нейи после похорон и никогда не возвращлась туда. В её последующем беспокойном путешествии по Греции и Италии, всё это лето, она не нашла покоя. В начале сентября она поселилась в Виареджио, где проживала её подруга Элеонора Дьюз. Поскольку у Айседоры не было телефона, Дьюз оставляла в отеле маленькие записки карандашом для неё, если бы она не позвонила и не нашла её.

These notes, written in French, expressed Duse's concern and devotion for a friend and fellow artist she so greatly admired. La Duse scrawled them in her large handwriting, three or four words covering a whole page. The first note, dated September 13 (1913), was delivered by hand to the hotel where Isadora was staying. 
..
Эти записки, написанные на французском языке, выражали озабоченность и преданность Дузе другу и коллеге, которой она так восхищалась. Дьюз нацарапала их своим большим почерком, три или четыре слова, охватывающих всю страницу. Первая записка от 13 сентября (1913) была ею доставлена своими руками в гостиницу, где останавливалась Айседора.

Chere-My heart has been awaiting you for a long time-am here within two steps of you and shall come to you as soon as you desire-yours with all my heart. 
This morning at the Grand Hotel I left a letter and some flowers for you. Chere Isadora, des roses de la campagne, flowers from my garden. Tell me that you are not too sad to be in a hotel room. Dear, all day I hoped to be with you and tomorrow morning early I shall come and fetch you. But forgive my not coming this evening. It is raining too hard and I am not feeling well. 
I embrace you and thank you, de tout ame, for having come and searched me out at this moment which is without life, without art for you. 
..
Дорогая, Моё сердце ждало тебя в течение долгого времени - здесь, в двух шагах от тебя, и придёт к тебе, как только захочешь, твоя от всего сердца. 
Сегодня утром в Гранд-отеле я оставила тебе письмо и цветы. Дорогая Айседора, это деревенские розы, цветы из моего сада. Скажи, что тебе не слишком грустно быть в гостиничном номере. Дорогая, весь день я надеялась быть с тобой, а завтра утром рано я приду к тебе. Но прости, что не приду сегодня вечером. Слишком сильно идёт дождь, и я плохо себя чувствую. 
Я обнимаю тебя и благодарю, от всей души, за то, что пришла и разыскала меня в этот момент, который без жизни, без искусства для тебя.

Dear, I have called four times today at the Grand Hotel to see you. The last time they told me you had moved to the Regina. I would like to see you this evening but a headache and the thunderstorm prevented me from going out again. I hope the sojourn at the seashore, so lonesome for you, will not be too painful. Shelley will speak to you there. Dream, work, and be valiant in your beautiful strength. 
..
Дорогая, я сегодня позвонила в Гранд-отель четыре раза, чтобы увидеть тебя. В последний раз они сказали мне, что ты переехала в Регину. Я хотела бы увидеть тебя этим вечером, но головная боль и гроза не позволили мне снова выйти. Надеюсь, что пребывание на берегу моря, такое одинокое для тебя, не будет слишком болезненным. Шелли поговорит с тобой там. Мечтай, работай и будь доблестна в своей прекрасной силе.

Of seeking out Eleonora Duse to comfort her in this tragic moment of her life, Isadora has said, "If I had not been able to bear the society of other people it was because they all played the comedy of trying to cheer me with forgetfulness. But Eleonora said: 'Tell me of your children' and she made me repeat all their little sayings and ways." 
..
О розыске Элеоноры Дузе, чтобы утешить её в этот трагический момент её жизни, Айседора сказала: «Если я не могла вынести общество других людей, то это было потому, что все они играли в комедию, пытаться подбодрить меня забывчивостью (не вспоминать о случившемся). Но Элеонора сказала: «Расскажи мне о своих детях», и она заставила меня повторить все их маленькие изречения и события».

In another note left at the hotel for her friend, Duse said: Forgive my fatigue the other night. I could not speak to you, my heart pains me when I see you suffer. Be of good cheer tomorrow! I hope the view of the sea and the mountains will bring you peace. My thoughts watch over you and wish you courage, Chere loyale amie. To regain my own strength I must rest a little while longer by my doctor's orders. But I shall see you again soon and we will talk some more about the children-and art. 
..
В другой записке, оставленной в отеле для её подруги, Дьюз сказала: Прости мою усталость в ту ночь. Я не могла говорить с тобой, моё сердце болит, когда я вижу, что ты страдаешь. Завтра будь здорова! Надеюсь, вид на море и горы принесёт тебе покой. Мои мысли смотрят на тебя и желают тебе смелости, Дорогой верный друг. Чтобы восстановить силы, я должна немного отдохнуть от ордеров моего врача. Но я скоро увижу тебя снова, и мы поговорим ещё немного о детях и об искусстве.

Isadora loved the sea, having been born near the Pacific Ocean, and she enjoyed swimming in salt water. She always used to go bathing wearing a black one-piece suit. Those were the days when women entered the water fully covered, even with stockings and shoes. In her simple, sensible attire, then considered outrageously scant, she naturally attracted much attention. Besides, she was a celebrity who only recently made tragic headlines the world over and photographers stuck to her heels and pestered her no matter how much she tried to evade them and other curiosity-seekers. When she complained of this to Duse, the latter said, "You cannot escape the crowds, they will always search you out." 
..
Айседора любила море, родившись около Тихого океана, и ей нравилось купаться в солёной воде. Она всегда купалась в цельном чёрном костюме. Это были те дни, когда женщины входили в воду полностью покрытыми, даже с чулками и туфлями. В её простой, здравомыслящей одежде, которую тогда считали невероятно скудной, она, естественно, привлекла много внимания. Кроме того, она была знаменитостью, которая только недавно сделала трагические заголовки по всему миру, и фотографы встали ей на пятки и приставали к ней, независимо от того, сколько она пыталась уклониться от них и других любопытных искателей. Когда она пожаловалась на это Дьюз, позже сказала: «Ты не можешь убежать от толпы, они всегда будут искать тебя».

Tired and annoyed by the curious throngs who trailed her wherever she went, Isadora rented a villa with a high wall around it, in a pine forest. Living there all alone, she had only the presence of Duse to comfort her. That great Italian actress was a devoted admirer of Isadora's art and encouraged her to find solace in her work. As the foremost tragedienne of her day, Eleonora Duse appreciated the noble sentiment of sorrow. They always spoke French together. Duse would say, "Ne perdez pas la belle douleur." 
..
Утомленная и раздраженная любопытными толпами, которые тянули её куда угодно, Айседора арендовала виллу с высокой стеной вокруг неё в сосновом лесу. Жила там совсем одна, ей было достаточно только присутствие Дузе, чтобы утешить её. Эта великая итальянская актриса была преданным поклонником искусства Айседоры и побудила её найти утешение в своей работе. Как самая главная трагедия её дня, Элеонора Дьюз высоко оценила благородное чувство печали. Они всегда говорили по-французски. Дьюз сказал: «Не теряй прекрасную боль».

She advised Isadora to incorporate this ennobling experience into her art; to transfigure grief into a dance. And so Isadora wrote to her musician Skene: 
Life is nothing but chaos and terror; only music, beauty and art exist. Everything else is but a confused dream. Have you found a chorale or hymn by Bach or Palestrina on which I could work? I completely despair of life ... but perhaps I could create something beautiful in movement grown in the midst of a requiem which might comfort some people on earth sad as myself. Please search for me. 
In Cesar Franck's Redemption she found the inspiration to translate her tragic experience into movement, guided by the Biblical words, "Thou hast turned for me my mourning into dancing." 
..
Она посоветовала Айседоре включить этот облагораживающий опыт в её искусство; преобразить горе в танец. И поэтому Айседора написала своему музыканту Скене:
Жизнь - это не что иное, как хаос и террор; существует только музыка, красота и искусство. Всё остальное - всего лишь путаный сон. Вы нашли хор или гимн Баха или Палестрины, на которых я могла бы работать? Я полностью отчаялась от жизни ... но, возможно, я могла бы создать что-то прекрасное в движении, выращенном посреди реквиема, которое могло бы успокоить некоторых людей на Земле, таких как я. Пожалуйста, найдите меня.
В Искуплении Цезаря Франка она нашла вдохновение, чтобы перевести её трагический опыт в движение, руководствуясь библейскими словами: «Ты превратил для меня мой траур в танцы».

Years later, after Isadora's death, I asked Mary Desti (who had been with her that tragic day in 1913) whether Isadora had actually danced at her children's funeral as some newspapers reported at the time. She said, "No, Isadora never even entered her studio where the funeral service was held. She only listened to the music (played by the Paris Symphony Orchestra) below while sitting upstairs in the narrow gallery fronting her private apartment. But everybody watched her intently, and every time she as much as raised her head or moved her arm-since all her movements were beautiful-they thought she was dancing! Only I could see that she was numb with grief."
..
Спустя годы, после смерти Айседоры, я спросила Мэри Дести (которая была с ней в тот трагический день в 1913 году), действительно ли Айседора танцевала на похоронах своих детей, как сообщали в то время некоторые газеты. Она сказала: «Нет, Айседора даже не вошла в её студию, где проводилась похоронная служба. Она слушала музыку (играемую Парижским симфоническим оркестром) внизу, сидя наверху в узкой галерее, выходящей на её частную квартиру. Но все смотрели на неё и каждый раз, когда она поднимала голову или двигала рукой, так как все её движения были прекрасны - они думали, что она танцует! Только я могла видеть, что она онемела от горя».

Duse encouraged her with tender words to continue working as a form of salvation. Living in enforced retirement herself for lack of engagements, Eleonora knew from personal experience how it felt to be deprived of the exercise of one's art. Watching her dance one day and admiring Isadora's capacity to lose herself in the expression of music, feeling envious not to be able to do this herself, she told her friend: 
..
Дьюз поощряла её нежными словами, чтобы продолжать работать, как такой формы спасения. Живя в принудительной отставке из-за отсутствия обязательств, Элеонора знала по личному опыту, как чувствовать себя лишенной осуществления своего искусства. Наблюдая за её танцем в один прекрасный день и восхищаясь способностью Айседоры потерять себя в выражении музыки, чувствуя в себе зависть, чтобы не может сделать это сама, она сказала своей подруге:

"You, who can flee reality, chere genereuse! So courageous in life and gentle and submissive before death, how I wish I too could escape from reality! Without work, without risks life is nothing-a dream empty of dreams. What joy to see you take up anew the flight toward the light! May a beautiful dream of art carry you far, far away from here. Man coeur et man iime sont remplis de votre grandeur. For all the beauty I perceive in you, I thank you." 
..
«Ты, кто может бежать от реальности, теперь можешь быть мужественной, такой смелой в жизни и нежной, и покорной до смерти, как бы я хотела, чтобы я тоже могла убежать от реальности! Без работы, без риска, жизнь - это ничто - мечта, свободная от мечты. Как радостно видеть, что ты снова начинаешь полёт к свету! Пусть прекрасная мечта об искусстве перенесёт тебя далеко, далеко отсюда. Человеческое сердце и человеческое время наполнены твоим величием. За всю красоту, которую я ощущаю в тебе, я благодарю тебя."

A deep-seated restlessness embedded in her nature, augmented by that constant torment gnawing at her vitals, impelled Isadora to leave the villa and her work. She had a sudden desire to go to Rome. St. Peter's with its great art works, the many fountains, the ancient ruins, the tombs along the Appian Way, all breathed eternal peace and calm. When Duse heard of this plan, she wrote: 
..
Глубокое беспокойство, вложенное в её природу, дополненное этим постоянным мучением, грызющим её жизненные силы, побудило Айседору покинуть виллу и её работу. Ей вдруг захотелось поехать в Рим. Святой Пётр со своими великими произведениями искусства, множеством фонтанов, древними руинами, гробницами по Аппийскому пути, все дышали вечным тишиной и покоем. Когда Дьюз услышала этот план, она написала:

Dear Isadora, Since we must say farewell, I beg you not to say it tonight but rather tomorrow in the full light of day at noon. Chere Isadora, how sad to see you leave! But you must find your wings again all by yourself, then you will re-enter a state of grace which is your art, your strength, your nobility-for sorrow is everywhere in this world .... My thoughts are with you, recuperate, have a good rest, do not despair. Your benevolence and all the illusions of your heart will never be lost. Adieu, et au revoir. Eleonora Duse 
..
Дорогая Айседора. Поскольку мы должны прощаться, я прошу тебя не говорить об этом сегодня, а лучше завтра в полном свете дня в полдень. Дорогая Айседора, как грустно видеть, что ты уходишь! Но ты должна снова обрести свои крылья сама по себе, тогда ты снова войдёшь в состояние благодати, которое является твоим искусством, твоей силой, твоим благородством - ибо печаль повсюду в этом мире ... Мои мысли с тобой, выздоровливай, хорошо отдохни, не отчаивайся. Твоя доброжелательность и все иллюзии твоего сердца никогда не будут потеряны. Прощай и до свидания. 
Элеонора Дьюз

Isadora later confessed that when she was in the depths of despair only the thought of her school, "my other child" as she called it, saved her reason. A supernatural voice seemed to whisper to her to continue to teach little children to dance in beauty and according to the divine law. 
..
Айссодора позже призналась, что, когда она была в глубине отчаяния, только мысль о её школе, которая «мой другой ребёнок», как она её называла, спасла её разум. Сверхъестественный голос, казалось, шепнул ей, чтобы продолжать учить маленьких детей танцевать в красоте и согласно божественному закону.

Paris Singer, concerned for her welfare, did everything in his power to help her regain an interest in her work. With this aim in mind, he presented her, around Christmas time, with a magnificent building of palatial proportions to house her new school. He had bought the former Paillard Palace Hotel, completely furnished including silver, linen, and china. A fifteen-minute drive from Paris, it was situated in the rural hamlet of Bellevue-sur-Seine, close to the forests of Meudon and Saint-Cloud. On a bluff directly above the river, where the Seine makes a big loop, the sixty-two-room house had a magnificent panorama of Paris in the distance and the Seine valley in the foreground. 
Soon Isadora was busy remodeling the house to suit her purpose and preparing it for the influx of new pupils whom she expected. 
..
Парис Зингер, обеспокоенный её благополучием, сделала всё возможное, чтобы помочь ей вернуть интерес к её работе. С этой целью он представил ей, в Рождество, великолепное здание с роскошными пропорциями, чтобы разместить там ею новую школу. Он купил бывший отель Пайярд Палас, полностью меблированный, включая серебро, белье и фарфор. В пятнадцати минутах езды от Парижа, он находился в сельской деревушке Бельвю-сюр-Сен, недалеко от лесов Медона и Сен-Клу. На утёсе прямо над рекой, где Сена делает большую петлю, в доме с шестидесяти двумя комнатами, была великолепная панорама Парижа на расстоянии, и долина Сены на переднем плане.
Вскоре Айседора была занята перестройкой дома в соответствии с её назначением и подготовкой к приходу новых учеников, которых она ожидала.

In the meantime, we girls in Darmstadt had no inkling of these interesting developments. As usual, not a word concerning Isadora reached our ears. Early in the summer Augustin Duncan paid the school a visit, bringing with him his second wife, Margherita, and their little boy, Angus. As upon former occasions "Uncle Gus," as we called him, soon had an artistic project under way. In Grunewald he had taught us to recite and act small parts of Shakespeare's plays, such as A Midsummer Night's Dream. This time he wanted us to dance and mime the opera Echo and Narcisse by Gluck. He always took a great interest and an active part in furthering the artistic education of his sister's pupils-the only one of her brothers to do so. 
..
В то время мы, девочки в Дармштадте, не подозревали об этих интересных событиях. Как обычно, ни слова об Айседоре не дошли до наших ушей. В начале лета Августин Дункан посетил школу, куда привёз с собой свою вторую жену, Маргериту и их маленького мальчика Ангуса. Как и раньше, «дядя Гус», как мы его называли, вскоре закончил художественный проект. В Грюневальде он научил нас читать и исполнять небольшие части пьес Шекспира, такие как «Сон в летнюю ночь». На этот раз он хотел, чтобы мы танцевали и мимировали оперу Эхо и Нарцисс от Глюка. Он всегда проявлял большой интерес и активно участвовал в продвижении художественного образования учеников своей сестры - единственный из её братьев.

While we were on tour with our new show, Augustin wrote to Isadora, who was then still living in Viareggio. In the hope of arousing her interest in our activities and thus taking her mind off her sorrow for a while, he wrote from Hamburg on October 18, 1913: 
My dearest Isadora, 
We have received some beautiful notices for "Echo and Narcisse," that show an appreciation of what I have been trying to realize. The lighting effects have been especially appreciated. We opened in Darmstadt with very good results. The Grand Duke and Prince Henry of Prussia attended with their wives. We repeated it in Mainz and had much better music. 
..
Пока мы были на гастролях с нашим новым шоу, Августин написал Айседоре, которая всё ещё жила в Виареджио. В надежде привлечь её интерес к нашей деятельности и, таким образом, отвлечь её от печали на некоторое время, он написал из Гамбурга 18 октября 1913 года:
Моя дорогая Айседора. 
Мы получили прекрасные отзывы на «Эхо и Нарцисса», которые показывают понимание того, что я пытался реализовать. Световые эффекты были особо оценены. Мы стартовали в Дармштадте с очень хорошими результатами. Великий князь и принц Генрих Пруссии присутствовали со своими женами. Мы повторили представление в Майнце и имели гораздо лучшую музыку.

Now we are here for two evenings. The first performance is bought out by the Lessing Society and the second is a public evening. It is being given in the new Opera House where they have a very good orchestra and a director from the Stadt Theater in Leipzig. This director is a famous man in Germany and is to give a fifteen-minute conference to the press to prepare them. We travel from here to Munich on November 4th, and are in Stuttgart Nov. 5th. Can't you come and see us at one of these places? We are to appear in Zurich on the 27th. 
..
Теперь мы здесь два вечера. Первое выступление выкупает Общество Лессинга, а второе - публичный вечер. Оно даётся в новом Оперном театре, где у них очень хороший оркестр и режиссёр Городской театра в Лейпциге. Этот режиссёр - известный человек в Германии и должен дать пятнадцатиминутную конференцию для прессы, чтобы подготовить их. 4 ноября мы выезжаем из отсюда в Мюнхен, а 5-го мы в Штутгарте. Ты не могла бы приехать к нам в одно из этих мест? Мы должны появиться в Цюрихе 27-го.

Margherita is corning on to see us at Stuttgart. The baby [Angus] is splendid and runs about the place his nose scratched up from tumbling. I do wish you would come either to Munich or Stuttgart because we have a beautiful plan if you would like it -without you it is unrealizable and must then remain a dream .... 
..
Маргерита присоединилась к нам в Штутгарте. Ребёнок [Ангус] великолепен и бегает по площади, его нос поцарапан от падения. Хотелось бы, чтобы ты приехала либо в Мюнхен, либо в Штутгарт, потому что у нас есть прекрасный план, если ты этого захочешь, без тебя это нереализуемо и должно оставаться мечтой...

I will write again more fully, am hurried this morning. We have just arrived here and there is a great deal to attend to. I will send you some clippings. It is a great success and a great advance and a tiny step forward towards your great idea. Love from us all, 
Gus 
..
Я напишу потом более подробно, сегодня утром спешу. Мы только что приехали сюда, и здесь есть что посмотреть. Я пришлю тебе вырезки. Это большой успех и большой прогресс и крошечный шаг вперёд к твоей замечательной идее. Любовь от нас всех, 
Гас

Our tour ended in Berlin. The recently opened Hotel Eden on the Kurfuerstendamm then represented the height in luxurious accommodations. We spent several weeks there over the Christmas and New Year's holidays. Gus, who was well aware of our love for Isadora and our antipathy toward his older sister, gave us the best Christmas present in the world when he surprised us with the wonderful news that Isadora wanted us six older girls and her niece to join her immediately in Paris, where she had founded a new school. 
..
Наш тур закончился в Берлине. Недавно открывшийся Отель Эдем на Курфюрстендамме представлял собой высотку с роскошными номерами. Мы провели там несколько недель в рождественские и новогодние праздники. Гас, который хорошо знал нашу любовь к Айседоре и нашу антипатию к своей старшей сестре, дал нам лучший рождественский подарок в мире, когда он удивил нас чудесными новостями о том, что Айседора хотела, чтобы мы с шестью старшими девочками и её племянницей немедленно присоединились к ней в Париже, где она основала новую школу.

We shouted for joy and could hardly restrain our happiness, when the door opened and Tante Miss walked in, accompanied by Max Merz. Our faces fell, and solemnity descended like a pall over our exuberance. She showed us Isadora's telegram, saying, "I have no objection to your going to my sister for a while to help her get started with the school in France. After all, the main thing is that she finds a renewed interest in life. And we must do everything we can to help her." 
..
Мы кричали от радости и с трудом сдерживали наше счастье, когда открылась дверь, и вошла Танте Мисс в сопровождении Макса Мерца. Наши лица упали, и торжественность спустилась, как прилив, над нашим изобилием. Она показала нам телеграмму Айседоры и сказала: «Я не возражаю против того, чтобы вы поехали к моей сестре на некоторое время, чтобы помочь ей начать работу со школой во Франции. В конце концов, главное, она находит новый интерес к жизни. И мы должны сделать всё возможное, чтобы помочь ей».

Mr. Merz, who had been impatiently stalking up and down the room, interrupted her. "This is absurd, Elizabeth, utterly senseless. Why must we send all the girls at the same time? Can't we simply send one or two, and keep the rest? You know very well that we have a command performance to give for the Crown Prince and his wife in Potsdam in a few weeks. And what about our plans for appearing at the Salzburg festival this summer? Have you thought of that?" 
..
Мистер Мерц, нетерпеливо вышагивающий по комнате вперёд и назад, прервал её. «Это абсурд, Элизабет, совершенно бессмысленно. Почему мы должны посылать всех девушек одновременно? Разве мы не можем просто отправить одну или две, а оставить всех остальных? Вы очень хорошо знаете, что у нас есть групповое представление для наследного принца и его жены в Потсдаме через несколько недель. А как насчёт наших планов выступить на фестивале в Зальцбурге этим летом? Думали ли вы об этом?

"Yes, Merzl, yes, they will be back for that," Elizabeth reassured him. She always called him "Merzl" when she wanted to have her own way. Red in the face with fury, he stormed out of the room shouting, "You don't know what you are doing! This is ruin for us! " 
He went out, slamming the door behind him, and that was the last we girls saw of him for many years. He fully realized that, given a choice, we older girls without exception would prefer to remain with Isadora. 
..
«Да, Мерзл, да, они вернутся к тому времени, - успокоила его Элизабет. Она всегда называла его «Мерзлом», когда хотела сделать свой собственный выбор. С красным лицом, в ярости, он выбежал из комнаты, крича: «Ты не знаешь, что делаешь! Это гибель для нас!»
Он вышел, хлопнув дверью позади себя, и это было последним, что мы видели от него на протяжении многих лет. Он полностью осознал, что, учитывая наличие выбора, мы, взрослые девочки, все без исключения, предпочли бы остаться с Айседорой.

Elizabeth later came to Paris and tried to force us back for the command performance and Salzburg festival-without success, as far as I was concerned. I happened at the time to be ill with influenza. She found me in bed with a nurse in attendance. I had a high fever, but she imagined I was shamming and-disregarding the nurse's shocked protest-yanked me bodily out of bed. In my weakened condition, I fell down in a dead faint at her feet. 
..
Элизабет позже приехала в Париж и попыталась вернуть нас на групповое представление и фестиваль в Зальцбурге - без всяких успехов, по поводу чего я была обеспокоена. В то время я заболела гриппом. Она нашла меня в постели с медсестрой. У меня была высокая температура, но она вообразила, что я притворяюсь и, не обращая внимания на протест шокированной медсестры, выдернула меня из постели. В моём ослабленном состоянии я упала в обморок у её ног.

Isadora did not want us to go, and we, of course, resisted with all our might. The two or three girls that Elizabeth corralled for the command performance for the German Crown Prince insisted on coming back to Paris afterward. And that was the end of our association with Tante Miss. She functioned on her own from then on, with Max Merz beside her. For a few years she was in America, but most of her time was spent in Austria and Germany till her death in Stuttgart in 1948. The night in January, 1914, when we arrived at the gates of Isadora's school on top of a hill overlooking Paris, our jubilance at being reunited with her cannot be imagined. In the train coming from Berlin to Paris, we practically sang all the way. And now, when we saw her again after her terrible tragedy, waiting for her "other childrenn at the top of a flight of stairs, we rushed up two steps at a time into her outstretched arms. I felt I had come home at last. 
..
Айседора не хотела, чтобы мы уходили, и мы, конечно, сопротивлялись изо всех сил. Две-три девочки, которых Элизабет загнала на командное выступление для немецкого наследного принца, после этого настаивали на возвращении в Париж. И это было концом нашей связи с Танте Мисс. С тех пор она работала сама по себе, рядом с ней Макс Мерц. Несколько лет она была в Америке, но большую часть времени она проводила в Австрии и Германии до своей смерти в Штутгарте в 1948 году. Ночью, в январе 1914 года, когда мы подошли к воротам школы Айседоры на вершине холма, с видом Парижа, наше лихорадочное воссоединение с ней невозможно было представить. В поезде, прибывающем из Берлина в Париж, мы практически пели весь путь. И теперь, когда мы увидели её снова, после её ужасной трагедии, ожидающей её «других детей» на вершине лестничного пролета, мы в два шага за раз бросились в её протянутые руки. Я чувствовала, что наконец вернулась домой.

Life took on a fresh meaning for all of us, working here together in harmony in this "Temple of the Dance of the Future" she had named Dionysian, after the ancient Greek god of creation. Since Isadora did not teach beginners, the instruction of the new pupils (mostly French and Russian children) devolved upon us older girls. She expressed herself most pleased with the knowledge and confidence with which we passed on her teachings. 
..
Жизнь приобрела новый смысл для всех нас, работая здесь вместе, в гармонии, в этом «Храме танца будущего», который она назвала Дионисиан, в честь древнегреческого бога творения. Поскольку Айседора не преподавала новичкам, обучение новых учеников (в основном детей из Франции и России) передавалось нам старшими девочками. Она была очень довольна знаниями и уверенностью, с которыми мы передавали её учение.

Because she was expecting the birth of her third child (it was to die a few hours after birth), she herself would teach the older group while reclining on a couch, using only her hands and arms. She had changed much in appearance. She had cut her hair, and with this simple act set a fashion soon to be copied by other dancers and women all over the world, chalking up another reform to her credit. Immersed in her work and surrounded by happy, laughing children, she made a valiant effort to overcome the effects of the recent tragedy whose memory haunted her day and night. We six girls had nothing to offer her but our youthful enthusiasm for the dance, and our devotion. She said, "In the morning, when I entered the dancing room and they saw me, they would shout, 'Good morning Isadora!' It sounded so joyful. How could I be sad amongst them?"* 
*Cf. Life, p. 302. 
..
Поскольку она ожидала рождения своего третьего ребёнка (она должна была умереть через несколько часов после рождения), то она сама учила старшую группу, откидываясь на диване, используя только руки и кисти. Она сильно изменилась. Она отрезала свои волосы, и с помощью этого простого акта появилась мода, которая вскоре была скопирована другими танцорами и женщинами по всему миру, внесла таким образом в неё ещё одну реформу. Погруженная в свою работу и окруженная счастливыми, смеющимися детьми, она сделала отважную попытку преодолеть последствия недавней трагедии, память которой преследовала её день и ночь. Мы, шесть девочек, не могли предложить ей ничего, кроме нашего юношеского энтузиазма в отношении танца и нашей преданности. Она сказала: «Утром, когда я вошла в танцевальную комнату, и они увидели меня, они прокричали: "Доброе утро, Айседора!" Это звучало так радостно. Как я могу быть грустной среди них?»* 
* См. Жизнь, с. 302.

In April she sent Anna and me to Russia to choose some Russian children for the school. Her brother and sister-in-law accompanied us. And here I ran into an unexpected and curious experience. One had to have a passport to visit Tsarist Russia. The regulations demanded a baptismal certificate in order to obtain a visa. This necessitated my going back to Hamburg, as I had no documents with me and Mr. Merz refused to be cooperative. When Margherita, who chaperoned me, discovered by talking with mother that I had never been baptized, it did not faze her in the least. I myself had been completely ignorant of my heathen status all these years, and could not have been more surprised. Fearing this would prevent my going to Russia, I said to Margherita, "I am afraid we are out of luck and must return to Paris. There is nothing we can do about this now." 
"Oh yes there is," Margherita retorted firmly. "We are going to have you baptized right away!" 
..
В апреле она отправила Анну и меня в Россию, чтобы выбрать русских детей для школы. Её брат и невестка сопровождали нас. И здесь я столкнулась с неожиданным и любопытным опытом. Нужно было иметь паспорт для посещения царской России. Для получения визы правила потребовали свидетельство о крещении. Это потребовало моего возвращения в Гамбург, поскольку у меня не было документов с собой, а г-н Мерц отказалась сотрудничать. Когда Маргарита, которая меня избила, обнаружила, что разговаривая с матерью, я никогда не крестилась, это ни в коей мере не обеспокоило её. Все эти годы я была совершенно не осведомлена о своём языческом статусе, и не могла быть удивлена более. Опасаясь, что это помешает моей поездке в Россию, я сказала Маргарите: «Боюсь, нам не повезло и мы должны вернуться в Париж. Мы ничего не можем с этим поделать». 
«О нет, можем, - решительно возразила Маргерита. «Мы собираемся тебя крестить немедленно!»

In her breezy American style that would not admit to being thwarted in any undertaking, she picked up the phone and called the nearest Protestant church to arrange an interview with the pastor. The St. Petrikirche, consecrated in the twelfth century, is the oldest church in Hamburg. The pastor received us kindly in his study and, though sympathetic to our request, gravely refused to baptize me in a hurry merely to let me get a Russian visa. He insisted on a minimum three-week course of preparation and instruction in the Lutheran faith. 
..
В своём ветреном американском стиле, который не признавал, чтобы что-то мешало ему в любом начинании, она взяла трубку и позвонила в ближайшую протестантскую церковь, чтобы устроить собеседование с пастором. Св. Петрикирхе, освященная в двенадцатом веке, является самой старой церковью в Гамбурге. Пастор любезно принял нас в своем кабинете и, хотя и сочувствовал нашей просьбе, решительно отказалась крестить меня в спешке, просто чтобы я получила российскую визу. Он настаивал на минимальном трехнедельном курсе подготовки и обучения лютеранской вере.

We persuaded him that this was impossible. Margherita explained in English that it was now or never. I suppose it was to save my soul that he then agreed to do it on the spot. While he retired to don his vestments, I entered the old church, where someone began to light the candles by the altar. The very moment Pastor Poppe gave me the benediction, a ray of sunlight pierced the beautiful stained-glass window and fell directly on my head as I was kneeling by the altar rail. I suddenly felt very sanctified. I heard mother crying softly into her handkerchief, and then the pastor solemnly shook hands with us as we departed. Half-way up the aisle he called out, "Wait a minute! Haven't you forgotten something?" And he waved the precious baptismal certificate for which Margherita, who acted as my godmother, had paid ten gold marks. We rushed to get it, jumped into a taxi, and drove to the Russian consulate. And here occurred the most ironic thing. When I handed in my passport, the clerk stamped on the Russian visa without demanding to see my certificate of baptism! Annoyed at his disinterest after all I had gone through to get it, I asked him why. He answered blandly, "Not necessary in your case. One can see at a glance you belong to the Aryan race." 
..
Мы убедили его, что это невозможно. Маргарита объяснила по-английски, что это будет сейчас или никогда. Полагаю, это спасло мою душу, и он согласился сделать это на месте. Пока он удалился, чтобы надеть свои одежды, я вошла в старую церковь, где кто-то начал зажигать свечи у алтаря. В тот самый момент, когда пастор Поппе дал мне благословение, луч солнечного света пронзил красивое витражное окно и упал прямо на мою голову, когда я стояла на коленях у алтаря. Я внезапно почувствовала себя очень освященной. Я слышала, как мать тихо плакала в носовой платок, а затем пастор торжественно пожал нам руку, когда мы уходили. На полпути к проходу он крикнул: «Подожди! Разве ты ничего не забыла?» И он помахал драгоценным свидетельством о крещении, за который Маргарита, которая действовала как моя крестная, заплатила десять золотых марок. Мы бросились взять его, затем прыгнули в такси и поехали в российское консульство. Здесь произошло самое ироничное. Когда я передала свой паспорт, клерк нанес штамп с российской визой, не потребовав увидеть мой крестик. Раздраженная его незаинтересованностью, после того, через что я прошла, чтобы получить его, я спросила его, почему. Он ответил мягко: «Не нужно в вашем случае. Можно видеть с первого взгляда, что вы принадлежите к арийской расе».

Margherita and I met Anna and Augustin in Berlin and gaily continued on our mission to St. Petersburg. We stayed at the new Hotel Astoria, opposite the grand St. Isaac cathedral. Anna and I gave a small dance recital in the ballroom of that hotel. I remember how terribly thrilled we were to have the great Constantin Stanislawsky of the Moscow Art Theatre consent to introduce us to the audience and give a lecture on Isadora's art. At the end of our performance he personally presented each one of us with a lovely bouquet of flowers. Immensely proud and flattered, we took a snapshot of each other holding his flowers and posing with them on the window sill of our hotel room with the huge cathedral looming in the background. A nice souvenir of our only joint performance anywhere. 
..
Мы с Маргаритой встретились с Анной и Августином в Берлине, и весело продолжили нашу миссию в Санкт-Петербург. Мы остановились в новом отеле Астория, напротив великого Исаакиевского собора. Мы с Анной представили небольшой танцевальный концерт в бальном зале этого отеля. Я помню, как нас ужасно волновало, как мы хотим, чтобы великий Константин Станиславский из Московского художественного театра согласился познакомить нас с аудиторией и дать лекцию об искусстве Айседоры. В конце нашего выступления он лично предоставил каждому из нас прекрасный букет из цветов. Безмерно гордые и польщенные, мы сделали снимок друг друга, держа его цветы, и позировали с ними на подоконнике нашего гостиничного номера, с огромным собором, вырисовывающимся на заднем плане. Хороший сувенир нашей единственной совместной работы в этом месте.

We remained in Russia for two months. Later, some of the other girls and Hener Skene joined us so we could give a few performances before returning to Paris with a group of newly recruited pupils. 
..
Мы остались в России на два месяца. Позже, некоторые из других девушек и Хенер Скене присоединились к нам, чтобы мы могли дать несколько выступлений, прежде чем вернуться в Париж с группой новобранных учениц.

We all led a happy, wonderful life with Isadora in that beautiful school. The fact that she treated us like adults and allowed us each a room to ourselves started things off to our entire satisfaction. She told us of her plan to build that theatre of the dance and drama so long dreamed of, and how she intended to make us members of a company patterned after the Comedie Francaise. Our artistic future seemed assured. Isadora too firmly believed that Dionysian had taken permanent roots and that she would live there for the rest of her life, continuing to do creative work.
..
Мы все вели счастливую, прекрасную жизнь с Айседорой в этой прекрасной школе. Тот факт, что она относилась к нам как к взрослым, и позволяла каждой из нас отдельную комнату для себя, начала всё к нашему полному удовлетворению. Она рассказала нам о своём намерении построить этот театр танца и драмы, о котором так долго мечтали, и о том, как она собиралась сделать нас членами компании, созданной по образцу «Комеди Франсез». Наше артистическое будущее казалось уверенным. Айседора слишком твердо верила, что Дионисий пустил постоянные корни, и что она будет жить там всю оставшуюся жизнь, продолжая заниматься творчеством. 

All these noble prospects came to an end when disaster struck once more-this time on a gigantic scale. In August the First World War set cannons to roaring over most of Europe, and the millions of soldiers wounded in battle needed help. Isadora gave her temple of the dance to the Red Cross for a hospital. She and her pupils fled to America, via London and Liverpool, where the streets were crowded with soldiers going off to war singing, "It's a long way to Tipperary." 
..
Все эти благородные перспективы подошли к концу, когда снова наступила катастрофа - на этот раз в гигантских масштабах. В августе Первая мировая война заставила реветь пушки над большей частью Европы, и миллионы солдат, раненых в бою, нуждались в помощи. Айседора отдала свой храм танца Красному Кресту под больницу. Она и её ученики бежали в Америку через Лондон и Ливерпуль, где улицы были переполнены солдатами, отправляющимися на войну с пением: «Это долгий путь к Типперэри».

The wild excitement engendered by those stirring times, added to the intriguing adventure of crossing the ocean to another continent, prevented my realizing what sad consequences the war would have for our school. In years to come, I have often looked back with deep regret that Dionysian existed for only seven short months. For it represented Isadora Duncan's ideal school, the perfect center and environment-now lost to posterity-for preserving the results of her work. And I regret also that she did not make more of an effort to keep it functioning despite the world-wide catastrophe. For wars have come and gone, and life is short, but art lives on forever. 
..
Дикое волнение, порождённое этими волнующими временами, добавленное к интригующему приключению пересечения океана к другому континенту, помешало мне понять, какие печальные последствия имела война для нашей школы. В последующие годы я часто с большим сожалением вспоминал, что Дионисий существовал всего семь коротких месяцев. Ибо это была идеальная школа Айседоры Дункан, идеальный центр и окружающая среда, теперь потерянная для потомков - для сохранения результатов её работы. И я также сожалею о том, что она не предпринимала больше усилий, чтобы сохранить его функционирование, несмотря на всемирную катастрофу. Ибо войны пришли и ушли, и жизнь коротка, но искусство живёт вечно.


[172], p.148-162 * DUNCAN DANCER * Growing Up * 

-=10=-

Growing Up
Взросление

WE reached New York on September 13, 1914, after an uneventful voyage on the Cunard liner Lapland. But the moment we landed, all sorts of unforeseen and startling things happened in quick succession. 
..
Мы достигли Нью-Йорка 13 сентября 1914 года, после беспрецедентного плавания на лайнере Лапландия Кунард. Но в тот момент, когда мы причалили, тут же начали происходить всевозможные непредвиденные и поразительные вещи.

As soon as the immigration officials discovered that Isadora Duncan's school had arrived without the protection of a legal guardian, they barred our entry. To the great consternation of Mr. and Mrs. Augustin Duncan, who had safely brought us through war-torn Europe to America, we were not permitted to disembark, though their children were allowed to go ashore. With Alicia Franck, the school secretary, and Miss Baker, our English governess who volunteered to remain with us, we were locked up in that ignoble detention pen called Ellis Island. For this reason, my first impression of the United States was not a favorable one. 
..
Как только сотрудники иммиграционной службы обнаружили, что школа Айседоры Дункан прибыла без защиты законного опекуна, они запретили нам выход. К большому ужасу г-на и г-жи Августин Дункан, которые благополучно провели нас через раздираемую войной Европу в Америку, нам не разрешили высаживаться, хотя их детям разрешалось выходить на берег. С Аликой Франк, школьной секретаршей и мисс Бейкер, нашей английской гувернанткой, которая вызвалась остаться с нами, мы были заперты в этой ужасной тюрьме под названием остров Эллис. По этой причине моё первое впечатление о Соединенных Штатах не было благоприятным.

We remained incarcerated under armed guards, like a bunch of criminals, for two interminable weeks before the necessary formalities could be straightened out. I used to gaze in amazement at the heroic Statue of Liberty standing in the harbor nearby and wonder: Is this the land of the free? 
..
Мы оставались под стражей с вооруженной охраной, как кучка преступников, в течение двух бесконечных недель, прежде чем необходимые формальности могли быть устранены. Я с удивлением смотрела на героическую Статую Свободы, стоящую в соседней гавани, и удивляюсь: Это свободная земля?

New York at the time was in the grip of a formidable heat wave. This circumstance contributed no little to our extreme discomfort, for eighteen of us were crowded together in one small room with bath, sleeping on the bare floor like animals, without any covers or bedding. At that, we considered ourselves lucky when a kind immigration commissioner by the name of F. C. Howe placed his private quarters at our disposal, thus eliminating our having to sleep in the barrack-style dormitories with the rest of the unfortunate immigrants. We had also been accorded the privilege of eating in the public restaurant instead of having our meals at the community table, where fork and knife were chained to the tin plate in front of each person. On the day of our release, I learned what a condemned person must feel when suddenly granted freedom. That first free breath of air tastes like ambrosia. After that unpleasant experience, nothing seemed more wonderful than Ellsworth Ford's house near the water in Rye, where we found a hearty welcome. Under the giant elms and maples, late summer flowers still bloomed in profusion. Mrs. Ford, whose husband had owned a large hotel on Forty-second Street, was a lady of some literary pretentions and loved to be in the company of writers and poets. Through her we met the poets Witter Bynner and Percy Mac-Kaye. And it was here that MacKaye wrote the following poem about the young guests, refugees from war-torn Europe:
..
В то время в Нью-Йорке царила громадная жара. Это обстоятельство мало помогло нашему крайнему дискомфорту, потому что восемнадцать из нас были собраны вместе в одной маленькой комнате с ванной, спали на голом полу, как животные, без каких-либо покрывал или постельных принадлежностей. При этом мы посчитали, что нам повезло, когда добрый комиссар по вопросам иммиграции по имени Ф.К.Хоу предоставил свои частные помещения в наше распоряжение, тем самым избавив нас от необходимости спать в общежитиях в стиле барака, вместе с остальными несчастными иммигрантами. Нам также предоставили привилегию поесть в публичном ресторане вместо того, чтобы есть за столом, где вилка и нож были прикованы к жестяной пластине перед каждым человеком. В день нашего освобождения я узнала, что должен чувствовать осуждённый, когда ему внезапно предоставляется свобода. Это первое свободное дыхание воздуха на вкус, как амброзия. После этого неприятного опыта ничего не показалось удивительнее, чем дом Эллсуорта Форда рядом с водой в Рае, где мы нашли сердечный приём. Под гигантскими вязами и клёнами всё ещё расцветали поздние летние цветы. Миссис Форд, чей муж владел большой гостиницей на Сорок второй улице, была женщиной некоторых литературных претензий и любила быть в компании писателей и поэтов. Через неё мы встретили поэтов Уитнера Биннера и Перси Мак-Кая. И именно здесь МакКей написал следующее стихотворение о юных гостьях, беженцах из раздираемой войной Европы:

THE CHILD-DANCERS 
ДЕТСКИЕ ТАНЦЫ

A bomb has fallen over Notre Dame: 
Germans have burned another Belgian town: 
Russians quelled in the East: England in qualm:
I closed my eyes, and laid the paper down. 
..
Бомба упала на Нотр-Дам: 
Немцы сожгли ещё один бельгийский город: 
Русские поколебались на Востоке: Англия в ужасе: 
Я закрыл глаза и положил бумагу. 

Grey ledge and moor-grass and pale bloom of light
By pale blue seas! 
What laughter of a child world-sprite, 
Sweet as the horns of lone October bees, 
Shrills the faint shore with mellow, old delight? 
What elves are these 
In smocks gray-blue as sea and ledge, 
Dancing upon the silvered edge 
Of darkness-each ecstatic one 
Making a happy orison, 
With shining limbs, to the low sunken sun? -
..
Серый уступ и болотная трава и бледное расцвет света 
Светло-голубые моря! 
Какой смех детского мира - эльф, 
Сладкий, как рога одиноких октябрьских пчел, 
Сливает слабый берег с мягким, старым восторгом?
Какими эльфами они сидят в сером синем, как море и уступ, 
Танцуя на посеребренном краю 
Темноты - каждый экстатический. 
Делает счастливо молитву, 
С сияющими лимбами, до низкого затонувшего солнца? -

See: now they cease 
Like nesting birds from flight: 
Demure and debonair 
They troop beside their hostess' chair 
To make their bedtime courtesies:
"Spokoinoi notchi! - Gute Nachtf
 Bon soir! Bon soir! - Good night!" 
What far-gleaned lives are these 
Linked in one holy family of art? -
Dreams: dreams once Christ and Plato dreamed: 
How fair their happy shades depart! 
..
Смотри: Теперь они прекращаются 
Как гнездование птиц из полета:
Скромные и бесхитростные
Они отряжаются рядом с креслом своей хозяйки. 
Чтобы сделать их любезно предоставленные сном: 
«Спокойной ночи! - Гуте нтаг
 Бон соир! Бон соир! - Гуд найт!»
Что это за чистая жизнь
Связанная с одним святым семейством?
Мечты: мечты, как когда-то мечтали Христос и Платон: 
Как прекрасны их счастливые оттенки!

Dear God! how simple it all seemed, 
Till once again 
Before my eyes the red type quivered: Slain: 
Ten thousand of the enemy. 
Then laughter! laughter from the ancient sea 
Sang in the gloaming: Athens! Galilee! 
And elfin voices called from the extinguished light: 
"Spokoinoi notchi! - Gute Nacht!
 Bon soir! Bon soir! - Good night!" 
..
Боже! как просто всё это казалось, 
Пока ещё раз
На моих глазах красный тип дрожал: «Убей»: 
Десять тысяч врагов.
Тогда смех! смех от древнего моря 
Пела мрачно: Афины! Галилей! 
И эльфийские голоса вызывали из потухшего света: 
«Спокойной ночи! - Гуте нтаг
 Бон соир! Бон соир! - Гуд найт!»

Isadora turned up unexpectedly in October. None of us had been sure she would come to America. By that time we were cozily and comfortably settled for the winter in an old brownstone house on Gramercy Park. We lived there under the benign supervision of Margherita and Gus, with a Southern mammy in the basement kitchen to serve up real American cooking. I had a room of my own on the top floor; it looked out on the small square called a park, to which we had a key though we never used it. 
..
Айседора неожиданно появилась в октябре. Никто из нас не был уверен, что она приедет в Америку. К тому времени мы уютно и комфортно устроились на зиму в старом коричневом доме на Парке Греймерси. Мы жили там под добрым наблюдением Маргериты и Гаса, с мамочкой Соутерн на кухне в подвале, чтобы готовить настоящую американскую кухню. У меня была комната на верхнем этаже; она смотрел на маленькую площадь, называемую парком, к которой у нас был ключ, хотя мы никогда не использовали его.

The one thing that stands out in my memory is Miss Baker's presenting me with a pink silk nightgown for my birthday. For a strictly brought up European girl, this was a sure sign-like the first kiss on the hand-that I had definitely grown up. I did not wear it for a long time, but kept it wrapped in white tissue paper, naively believing this to be the beginning of a hope chest. Our days, as usual, started with early morning workouts over on Twenty-third Street and Fourth Avenue, where Isadora had fixed up a studio in an old loft. Mary Fanton Roberts, a very good friend and editor of the art magazine The Touchstone, described it: 
..
Единственное, что выделяется в моей памяти, это когда Мисс Бейкер подарила мне розовую шелковую ночную рубашку на день рождения. Для строго воспитываемой европейской девушки это был верный знак - первый поцелуй на руке - я определенно выросла. Я не носила её долгое время, но держала её завернутой в белую папиросную бумагу, наивно полагая, что это начало сундука надежды. Наши дни, как обычно, начинались с утренних тренировок на Двадцать третьей улице и Четвертой авеню, где Айседора устроила студию на старом чердаке. Мэри Фантон Робертс, очень хороший друг и редактор арт-журнала Тоучстоун, описала это:

A great space, silent and high, separated from the world by curtains of blue; soft lights streaming down rose scarves; back in the shadows low couches in brilliant colors-this is the setting for Isadora Duncan's school in the heart of New York.* 
*Art, p. 28. 
..
Большое пространство, тихое и высокое, отделенное от мира синими занавесками; мягкие огни, текущие вниз, розовые шарфы; сзади в тени низких кушеток в ярких цветах - это место для школы Айседоры Дункан в самом сердце Нью-Йорка.* 
*Art, с. 28.

Into this setting one day marched the Mayor of New York, to a meeting arranged by a group of writers including Mabel Dodge, Walter Lippmann, John Collier, and others, who represented the Greenwich Village intelligentsia of that era. For some reason, Isadora was in a bad mood that day and refused to dance. She did, however, have the pupils parade in front of Mayor John Purroy Mitchel in their school uniforms. As an ardent advocate of dress reform, she tried to persuade the Mayor to make our costume official for all the children in New York. He gravely assured her he had no authority to enforce any attire on the populace, healthy or otherwise. Yet what no edict could enforce, the passing of time has successfully accomplished. Mayor Mitchel would be surprised if he lived today to see the many women and children on the sidewalks of his city clad in simple, sleeveless sheaths and with bare feet in sandals! 
..
В эту обстановку, в один из дней, направился мэр Нью-Йорка на встречу, организованную группой писателей, включая Мейбл Додж, Вальтер Липпманн, Джона Кольера и других, которые представляли интеллигенцию Гринвич-Виллидж той эпохи. По какой-то причине Айседора была в плохом настроении в тот день и отказалась танцевать. Тем не менее, она участвовала в параде перед мэром Джоном Пуроем Митчелем в школьной форме. Как ярый сторонник реформы одежды, она попыталась убедить мэра сделать наш костюм официальным для всех детей в Нью-Йорке. Он серьезно заверил её, что у него нет полномочий принуждать население к какому-либо одеянию, здоровому или иному. Но то, что ни один указ не мог обеспечить, прошло время, было успешно завершено. Мэр Митчел был бы удивлён, если бы он жил сегодня, когда бы увидел много женщин и детей на тротуарах своего города, одетых в простые одеяния без рукавов и с босыми ногами в сандалиях!

On a rainy November afternoon at the Metropolitan Opera House, Isadora's European school made its American debut. Since this was her first public dance performance after the death of her children, the program had a religious character. It opened with a requiem march and her premiere presentation of Schubert's "Ave Maria," the huge audience listening with profound reverence. Her hold on the mind of her spectators had not diminished with the years. Her older pupils did most of the dancing. As Minna Lederman commented later in the Mail, June 27, 1918: 
..
В дождливый ноябрьский день в Метрополитен-опере, европейская школа Айседоры дала свой американский дебют. Поскольку это было её первое публичное танцевальное представление после смерти её детей, программа носила религиозный характер. Это открылось шествием реквиема и её премьерой презентации «Аве Мария» Шуберта, огромная аудитория, слушала с глубоким почтением. С течением времени её внимание к её зрителям не уменьшалось. Её старшие ученики вели большую часть танцев. Как пояснила Минна Ледерман в «Мейл» 27 июня 1918 года:

I see them now, circling on the immense stage, six girls, the light falling yellow over their young heads and along their arms so gently linked. Something idyllic, something innocent, tender, something indefinably grave was the slow movement of these young people together. 
..
Я вижу их сейчас, кружащихся на необъятной сцене, шесть девочек, свет, желтыми лучами падающий над их юными головами, и вдоль их рук так мягко связанных. Что-то идиллическое, что-то невинное, нежное, что-то неопределенно серьезное - это медленное движение этих юных людей всех вместе.

Under Isadora's guidance we made much progress that season. Early in the spring of the following year, she undertook a very ambitious project. A New York financier and art patron, Otto H. Kahn, made it possible for her to use the former Century Theatre on Central Park West as an experimental Greek theatre. "The Greek was essentially a democratic theatre," Isadora once stated in a pamphlet she wrote on the subject.* 
*Cf. Art, p. 87. 
..
Под руководством Айседоры мы добились значительного прогресса в этом сезоне. Раньше, весной следующего года она предприняла очень амбициозный проект. Нью-йоркский финансист и покровитель искусства Отто Х.Кан дал ей возможность использовать бывший Театр Века в Центральном парке Вест в качестве экспериментального греческого театра. «Греция была, по сути, демократическим театром», - однажды сказала Айседора в брошюре, которую она написала по этому вопросу.* 
*См. Искусство, с. 87.

She removed the orchestra seats and covered the boxes with long draperies to make the old-fashioned theatre conform more closely to her ideal. Here she presented that spring season several shows composed of "Drama, Music, and Dance." 
..
Она сняла кресла оркестра и накрыла коробки длинными драпировками, чтобы старомодный театр более тесно соответствовал её идеалу. Здесь она представила в тот весенний сезон несколько шоу, состоящих из «Драмы, музыки и Танца».

For me personally, the outstanding event remains my taking part in the speaking chorus of an English version of Euripides' Iphigenia in Tauris, written especially by Witter Bynner for Isadora's presentation. It was staged by Augustin Duncan, who persuaded me, much against my will, to take part in the chorus. The stage directions say: "The great bell rings. One by one the Temple Maidens assemble." As the first chorister I had the opening lines, and can still hear myself proclaiming: 
 O we who dwell upon these Clashing Rocks 
 That guard the Euxine Sea,
 Keep silence now before Latona's Daughter,
 Artemis, Goddess of the pointed hills! 
..
Для меня лично, выдающимся событием остается моё участие в разговорном хоре английской версии Еврипида «Ифигении в Тавриде», написанной специально Виттером Биннером для презентации Айседоры. Он был поставлен Августином Дунканом, который убедил меня, во многом против моей воли, принять участие в хоре. На сцене говорят: «Большой колокол звонит. Один за другим собираются Храмовые Девы». В качестве первого хориста у меня были первые строки, и я всё ещё слышу, как я провозглашаю:
 О вы, которые живут на этих Столкновениях Скал, 
 Которые охраняют Море Эвксин, 
 Храните молчание перед Дочью Латоны,
 Артемидой, Богиней остроконечных холмов!

The whole thing was to be a wonderful surprise for Isadora -so Gus assured me when I voiced my qualms about accepting the speaking part. "I am sure she won't like it," I kept repeating, while he kept insisting, "Nonsense, she will love it; you are very good in the part." 
..
Всё это должно было стать удивительным сюрпризом для Айседоры, и Гас заверил меня, когда я озвучила свои сомнения в том, чтобы взять на себя разговорную часть. «Я уверена, что ей это не понравится», повторяла я, продолжая настаивать: «Чепуха, ей понравится это, вы в этом очень хороши».

And so I let myself be persuaded against my better judgment. At the initial rehearsal, the curtain went up on the big stage, where I suddenly stood revealed in solitary splendor high on a scaffolding representing the "Clashing Rocks." I had no sooner finished speaking when Isadora's voice rose in an angry pitch from the front row of the orchestra: "Take her away! Take her away! What is this, Gus? She can't do that; take her away!" 
..
И поэтому я позволила себе быть убежденной в моём лучшем суждении. На первоначальной репетиции занавес поднялся над большой сценой, где я внезапно оказалась в одиночном блеске высоко на лесах, представляющих «Столкновение Скал». Я не успела закончить декламацию, когда из первого ряда оркестра раздался голос Айседоры в сердитом тоне: «Уберите её! Отведите её! Что это, Гас? Она не может этого делать, заберите её!»

At her unexpectedly vehement outburst, I fled from the stage. Back in my dressing room I had an attack of hysterics. No sooner had I vanished than both Gus and Mr. Bynner rushed backstage. Both tried to console me and assuage my hurt feelings by telling me how effective my recitation had been. Bynner even threatened to withdraw his verse unless Isadora permitted me to act. 
..
При её неожиданно яростной вспышке я убежала со сцены. В моей раздевалке у меня была истерика. Не успела я исчезнуть, как и Гус, и мистер Биннер бросились за кулисы. Оба пытались утешить меня и успокоить мои обиженные чувства, сказав мне, насколько эффективна моя декламация. Биннер даже угрожал отозвать свой стих, если Айседора не позволит мне действовать.

"I told you, I told you," I repeated over and over again to Gus, who had brought all this about. He urged me not to give up. He said very earnestly, "Isadora is jealous. She thinks I am trying to make an actress of you." I could not quite believe this. But it must have been true, because a year later, when Attmore Robinson-who owned the Philadelphia Opera House at that time-sponsored my singing lessons with an Italian maestro and offered me operatic parts a la Mary Garden, she reacted in exactly the same way. She accused him of trying to alienate me from her school and make an opera star of me-something I had never considered seriously. As a matter of fact, I gave up my singing studies altogether after that scene with Isadora. 
..
«Я говорила вам, я говорила вам», - повторяла я снова и снова Гасу, который всё это затеял. Он призвал меня не сдаваться. Он очень серьезно сказал: «Айседора ревнива. Она думает, что я пытаюсь сделать тебя актрисой». Я не могла в это поверить. Но, должно быть, это было правдой, потому что через год, когда Аттмор Робинсон, который владел Филадельфийским Оперным театром в то время, спонсировал мои уроки пения с итальянским маэстро и предложил мне оперные части сада Ла Мэри, она отреагировала точно так же. Она обвинила его в том, что он пыталась оттолкнуть меня от её школы и сделать звездой оперы, чего я никогда серьезно не рассматривала. По сути, после этой сцены с Айседорой я полностью отказалась от своего пения.

But to return to the Century Theatre: the upshot of it all was that she gave in and I continued to perform the speaking part. As one of the four actresses (the others were Margherita Sargent, Helen Freeman, and Sarah Whitman), I had to have my name printed in the program. So far we all had performed anonymously whenever we danced with Isadora. She herself suggested that I use the name IRMA DUNCAN, and so it has been ever since. 
..
Но вернёмся в Театр века: результатом всего этого было то, что она сдалась, и я продолжала выступать с речью. Как одна из четырех актрис (другими были Маргерита Сарджент, Хелен Фримен и Сара Уитмен), я должна была напечатать своё имя в программе. До сих пор мы все выступали анонимно, когда мы танцевали с Айседорой. Она сама предложила мне использовать имя ИРМА ДУНКАН, и так было с тех пор.

Because we spent all our waking hours in the Century Theatre for rehearsals and matinees and evening performances, Isadora decided to give up the Gramercy House and have us actually live there. The huge theatre had a complete set of private rooms, including a library and a kitchen, on the mezzanine floor. A Greek chef was hired and everything seemed very comfortable and most convenient. But there was one big flaw in this ideal situation that no one had reckoned with: namely, the Fire Department. One dark night after the show, when the lights were doused and all of us were fast asleep, a whole brigade of firemen forced their way in without warning and rudely evicted us. The next day (April24, 1915) the New York Tribune related this story in detail. Here are a few excerpts: 
..
Поскольку мы проводили все наши часы бодрствования в Театре века для репетиций, утренних и вечерних выступлений, Айседора решила отказаться от Дома Грамерси и жить там. В огромном театре был полный набор отдельных комнат, включая библиотеку и кухню, на мезонине. Был нанят греческий повар, и всё казалось очень комфортно и максимально удобно. Но в этой идеальной ситуации был один большой недостаток, с которым никто не считался: а именно, Департамент пожарной охраны. В одну тёмную ночь после шоу, когда огни были облицованы, и все мы крепко спали, целая бригада пожарных вломилась без предупреждения и нас грубо выселили. На следующий день (24 апреля 1915 года) Нью-Йорк Трибьюн подробно рассказал эту историю. Вот несколько выдержек:

Twenty sleepy little girls, pupils of Isadora Duncan, the dancer, were routed from their beds in the Century Theatre last night and were forced to find sleeping quarters elsewhere. Art and the Fire Department had clashed. 
..
Двадцать сонных маленьких девочек, ученицы Айседоры Дункан, танцовщицы, вчера вечером были выпровождены с их кроватей в Театре Века, и их заставили найти спальные места в другом месте. Искусство и Пожарный отдел столкнулись.

Shortly before midnight the youngsters were safely quartered in the Hotel Empire, Broadway and Sixty-third Street. Miss Duncan was at her apartment in the Hotel Majestic, Central Park West, ill and suffering from the nervous strain attending the ousting of her little dancers from their cots, and vowing she would leave New York forever. 
..
Незадолго до полуночи молодежь благополучно расквартировалась в отеле «Империя» на Бродвее и Шестьдесят третьей улице. Мисс Дункан была в своих апартаментах в отеле «Маджестик», в Центральном парке Вест, и страдала от нервного напряжения, наблюдая за вытеснением своих маленьких танцовщиц со своих кроватей, и поклялась, что она оставит Нью-Йорк навсегда.

Yesterday afternoon, Commissioner Adamson declared that the Century Theatre could not be used as a dormitory under the law and that the girls quartered there would have to lay their curly heads somewhere else than on cots in the theatre building. The dancer was ill when the edict from Fire Headquarters was brought to her by Frederick H. Toye, her manager. She promptly gave way to her emotions. She refused to take the order to quit the improvised dormitories seriously, however and at eight o'clock last night, shortly before the curtain rose on "Oedipus Rex," in which she and some of her older girls danced, the little ones were tucked into their beds in the pressroom on the promenade. Three hours later the nurses in charge awakened them with orders to dress quickly. Sleepy, and not knowing where they were going, they were bundled into taxicabs and taken to the Hotel Empire to complete their night's rest. 
..
Вчера днём комиссар Адамсон заявил, что Театр Века не может быть использован в качестве общежития по закону, и что девочки, расквартированные там, должны будут класть кудрявые головы где-то ещё, но не на на детские кроватки в здании театра. Танцовщица заболела, когда указ из штаб-квартиры пожарных был доставлен ей Фредериком Х.Тои, её менеджером. Она быстро уступила своим эмоциям. Она отказалась принять приказ о том, чтобы серьезно отказаться от импровизированных общежитий, однако в восемь часов ночи, незадолго до того, как занавес поднялся на «Эдип Рекс», в котором она и некоторые из её старших девушек танцевали, малыши были заправлены в свои кровати в пресс-центре на набережной. Через три часа ответственные медсестры разбудили их приказами быстро одеться. Сонные, и не зная, куда они идут, они были усажены к такси и доставлены в гостиницу «Империя», чтобы завершить свой ночной отдых.

Miss Duncan was beside herself with indignation. She could not comprehend why she was forced to remove her girls from the Century Theatre building which she said was as safe as any hotel or apartment house in the city, merely because there was a building law that forebade their sleeping there. Furthermore, she said she would terminate her appearance in New York this evening. She declared she was being persecuted by the city officials. 
..
Мисс Дункан была вне себя от негодования. Она не могла понять, почему она была вынуждена убрать девочек из здания Театра Века, которые, по её словам, были столь же безопасны, как любой отель или жилой дом в городе, просто потому, что был закон о строительстве, который мешал им спать. Кроме того, она сказала, что она прекратит своё появление в Нью-Йорке этим вечером. Она заявила, что её преследуют городские чиновники.

Lieutenant Gallagher of the theatre inspection squad of the Fire Department unearthed the violation of the law. Wednesday afternoon Lieutenant Gallagher took a stroll along the second floor promenade. He pushed open a door and found himself in a room that bore evidences of being a dormitory, although a sign above his head proclaimed it a library .... Right before Gallagher's eyes were seven neatly covered beds in an orderly row, with as many dressing-tables littered with the appurtenances of feminine adornment. 
..
Лейтенант Галлахер из отдела пожарной службы во время инспекции театра обнаружил нарушение закона. В среду днём лейтенант Галлахер совершил обоход по коридорам второго этажа. Он толкнул дверь и оказалась в комнате, где были свидетельства об общежитии, хотя надпись над его головой провозгласила библиотеку... Прямо перед глазами Галлахера было семь аккуратно покрытых кроватей в упорядоченном ряду, с большим количеством туалетных столиков, усеянных женскими украшениями.

On the lower floor he found nineteen cots in the pressroom. The tearoom had been converted into a dining room and the kitchen bore signs of being used not many hours since. The larder and ice-box were well stocked. Wishing to be sure of his grounds before reporting to headquarters, Gallagher bode his time. He waited till after the night performance. 
..
На нижнем этаже он нашёл девятнадцать кроватей в пресс-центре. Чайная был превращена в столовую, и на кухне появились признаки того, что кухня использовалась не так давно. Кладовка и ящик со льдом были хорошо укомплектованы. Желая быть уверенным в своих основаниях, прежде чем сообщить в штаб-квартиру, Галлахер выждал своё время. Он ждал всех после ночного выступления.

Making his way along the darkened corridor, he approached the room where the seven cots stood in a row. He stepped inside and, hearing soft breathing, switched on the electric light. Seven curly heads lay upon seven white pillows. Seven pairs of sandals stood beside seven little beds, while from the wall hung seven Greek togas. Here and there were seven times seven flimsy articles of attire. When seven pairs of sleepy eyes opened and gazed in astonishment and seven startled "Ah's!" escaped from the awakened dancers, Lieutenant Gallagher blushed and fled in confusion. 
..
Пробираясь по тёмному коридору, он подошел к комнате, где стояли семь кроватей. Он вошёл внутрь и, услышав мягкое дыхание, включил электрический свет. Семь кудрявых головок лежали на семи белых подушках. Семь пар сандалий стояли рядом с семью кроватями, а со стены висели семь греческих тог. Здесь и там было семь раз семь предметов одежды, тонкого женского белья. Когда семь пар сонных глаз открылись и изумленно посмотрели, и семь испугались: «Ах!», спасаясь от пробужденных танцоров, лейтенант Галлахер покраснел и сбежал в замешательстве.

When our eight months' sojourn in the United States thus came to a sudden dramatic end, Isadora decided to turn her back on America and as one paper headlined it, "leave New York to Philistine Darkness! " She made good her threat; we sailed late in May on the Dante Alighieri for Naples, Italy, hoping to find a safe haven in one of the neutral countries. As ill luck would have it, immediately after our arrival Italy entered the war. So Isadora had to look elsewhere to shelter her school. 
..
Когда наше восьмимесячное пребывание в Соединенных Штатах привело к внезапному резкому завершению, Айседора решила отвернуться от Америки, и, как говорится в одной из статей, «покинуть Нью-Йорк до Филистимляной Тьмы!» Она исполнила свою угрозу; мы отправились в мае на Данте Алигьери в Неаполь, Италия, надеясь найти убежище в одной из нейтральных стран. Как повезло, сразу после нашего прибытия Италия вошла в войну. Поэтому Айседоре пришлось искать в другом месте, чтобы укрывать её школу.

Her next choice was Greece, where her brother Raymond lived close to nature, weaving cloth in the mountains. Wanting no part of that, we put our collective foot down on the proposition. But it took a real mutiny on her pupils' part before she would change her mind. 
..
Следующим её выбором была Греция, где её брат Раймонд был близок к природе, ткал ткань в горах. Не желая этого, мы поставили нашу коллективную ногу на это предложение. Но со стороны её учениц потребовался настоящий мятеж, прежде чем она передумала.

"Then where would you like to go" she demanded, displeased with our insubordination, for Isadora always had her own way. "To Switzerland!" was our answer. 
For a year and four months, she settled her refugee school in a pensionnat des jeunes filles, first in Lausanne, later in Geneva. In the latter establishment, called "Les Hirondelles" (all Swiss pensionnats have floral or bird or insect nomenclature), Madame Dourouze, the headmistress, had her hands full. When the monthly check stopped coming in regularly, her sixteen new pensionaires presented a real problem. Wartime communications, difficult at best, failed completely when the checks had to come all the way from South America, where Isadora was on tour. In the end, when her own resources failed to take care of all of us, Madame Dourouze and others suggested we give a benefit performance to make up the debt. I immediately agreed to that plan enthusiastically. But some of the other girls had grave doubts whether we could engage in a performance of that sort without authorization. Anna especially had misgivings and would not consent to the plan without consulting our friends, among them the composer Ernest Bloch and his wife, who then lived in Geneva. 
..
«Тогда куда бы вы хотели поехать», - потребовала она, недовольная нашим неповиновением, потому что у Айседоры всегда был свой путь. «В Швейцарию!» было нашим ответом. 
В течение года и четырех месяцев она поселила свою бежавшую школу в интернат для девушек, сначала в Лозанне, затем в Женеве. В последнем учреждении, называемом «Ласточки» (все швейцарские пансинаты имеют в названии цветок или птицу, или разновидность насекомых), у мадам Дорузе, директрисы, были полные руки. Когда ежемесячная арендная плата перестала поступать регулярно, её шестнадцать новых пансионерок стали представлять реальную проблему. Связь, достаточно сложная в военное время, потерпела неудачу, когда чеки должны были пройти весь путь из Южной Америки, где Айседора была в гостях. В конце концов, когда её собственные ресурсы не смогли позаботиться обо всех нас, мадам Дорузе и другие, предложили, чтобы мы давали представления для выплаты в пользу долга. Я сразу согласилась на этот план с энтузиазмом. Но у некоторых других девочек были серьезные сомнения в том, можем ли мы участвовать в таких представлениях без разрешения. Анна особенно опасалась и не согласилась бы на этот план, не посоветовавшись с нашими друзьями, в том числе с композитором Эрнестом Блохом и его женой, которая тогда жила в Женеве.

But each and every one urged us to do it. In this way we pupils of the Isadora Duncan School undertook our first independent venture. The successful outcome encouraged us to organize a tour through Switzerland, which we did under the management of Augustin Duncan, who had meanwhile been dispatched by Isadora from Buenos Aires to rescue her school. She had given him strict instructions to discourage us from returning to America, as we all fervently desired to do. The ten younger pupils, when funds ran low, were forced to go back home to their respective parents. Thus only we six original Grunewald pupils (myself, Anna, Erica, Lisa, Margot, and Theresa) remained. And nothing, no edict from Isadora or anyone else, could turn us from our firm determination to return to New York.
..
Но почти каждый призывал нас сделать это. Таким образом, мы, ученики школы Айседоры Дункан, провели наше первое независимое предприятие. Успешный результат побудил нас организовать тур по Швейцарии, который мы провели под руководством Августина Дункана, который тем временем был отправлен Айседорой из Буэнос-Айреса, чтобы спасти её школу. Она дала ему строгие инструкции, чтобы помешать нам вернуться в Америку, как мы все горячо желали. Десять младших учеников, когда средства стали поступать плохо, были вынуждены вернуться домой к своим родителям. Таким образом, остались только шесть первоначальных учеников Грюневальда (я, Анна, Эрика, Лиза, Марго и Тереза). И ничто, ни один указ от Айседоры или кого-либо ещё, не могли бы отвратить нас от нашей твердой решимости вернуться в Нью-Йорк.

We arrived at that crucial moment in world history when America was about to enter the war. New complications now arose because of our German nationality. Isadora, who was really delighted to see us again, said, ''I have decided to adopt you girls legally as my daughters." And she added, "I should have done this long ago." 
..
Мы прибыли туда в тот решающий момент в мировой истории, когда Америка собиралась вступить в войну. Новые осложнения теперь возникли из-за нашей немецкой национальности. Айседора, которая была очень рада нас снова увидеть, сказала: «Я решил усыновить вас девочки законно, как дочерей». И она добавила: «Я бы давно это сделала».

However, because of the war, the necessary papers from abroad could not be obtained. And so we only changed our names to Duncan* as she suggested, legalizing this act in the New York court. We also applied for American citizenship. From this period dates the more intimate association I had with the woman who was now my foster mother. A growing, affectionate friendship would forge the already existing bond between us into an even closer one. This opportunity to get to know each other better arose after her break with Singer. His financial assistance had ceased abruptly, leaving her short of funds. Suddenly she found herself unable to keep up the style she was accustomed to. Nor could she maintain a school for grown-up girls. She gave up her elegant suite at the Ritz and reluctantly moved to a cheaper hotel. The six of us found temporary homes with relatives and friends. 
*My original name was Irma Dorette Henriette Erich-Grimme. 
..
Однако из-за войны необходимые документы из-за рубежа не могли быть получены. И поэтому мы только изменили наши имена на Дункан*, как она предложила, легализовав этот акт в нью-йоркском суде. Мы также обратились за американским гражданством. С этого периода датируется более интимная связь с женщиной, которая теперь была моей приёмной матерью. Растущая, ласковая дружба создала бы уже существующую связь между нами и ещё более близкую. Эта возможность познакомиться друг с другом лучше, возникла после её перерыва с Зингером. Его финансовая помощь резко прекратилась, и у неё не было средств. Внезапно она оказалась не в состоянии поддерживать образ жизни, к которому она привыкла. Она также не могла поддерживать школу для взрослых девушек. Она отказалась от своего элегантного люкса в Ритце и неохотно переехала в более дешевый отель. Шесть из нас нашли временные дома с родственниками и друзьями. 
*Моим оригинальным именем была Ирма Доретт Генриетта Эрих-Гримм.

"Irma, you come and live with me," she said. "We'll make out somehow." So I roomed with her at the Woolcott on the west side of town. We managed to share the same room for a while until things became too cramped and, flinging economy to the winds, she engaged a three-room suite. We now each enjoyed a room and bath with a nice sitting room between. She had a knack for transforming a banal hotel room with a few deft touches here and there, using a Spanish shawl or an embroidered cloth to hide some ugly piece of furniture; creating an attractive, personal atmosphere. 
..
«Ирма, ты приходи и живи со мной», - сказала она. «Мы как-нибудь разберемся». Поэтому я устроилась с ней в Вулкотте на западной стороне города. Некоторое время нам удавалось делить одну и ту же комнату, пока всем не стало слишком тесновато, и, бросая экономику на ветер, она сняла трехкомнатный номер. Мы теперь каждый наслаждались своей комнатой и ванной, с хорошей гостиной между ними. У неё было умение преображать банальный гостиничный номер с несколькими ловкими штрихами здесь и там, используя испанскую шаль или вышитую ткань, чтобы скрыть какую-то уродливую мебель; создавая привлекательную, личную атмосферу.

She always carried certain personal belongings with her on her travels. There was, for instance, the handsome Tiffany vanity set of vermeil silver and the tall flacon of "Ambre Antique" by Coty-her favorite perfume. On the bedside table was a photograph of Paris Singer and their little boy Patrick in a red leather frame, beside a small cluster of books, her constant traveling companions-The Bacchae, Electra, The Trojan Women, and other plays by Euripides. Also there was a slim volume of Sappho's poems in a French translation and Gabriele D' Annunzio's Contemplatione della Morte with the inscription, "To the divine Isadora Duncan who dances along the lines of immortality." On the writing desk was her red leather case containing her personal note paper, a small bottle of black India ink, and an ivory pen with a very broad nib. And, of course, always the photograph albums of herself and her children, bound in striped leather. 
..
Она всегда носила с собой все свои личные вещи в путешествиях. Был, например, красивый туалетный столик Тиффани из натурального серебра и высокий флакон «Античный янтарь» от Коти - её любимых духов. На прикроватной тумбочке была фотография Париса Зингера и их маленького мальчика Патрика в красной кожаной рамке, рядом с небольшим скоплением книг, её постоянными спутниками в путешествиях - «Вакхи», «Электра», «Троянские женщины» и другими пьесами Еврипида. Также был тонкий том стихов Сапфо во французском переводе и «Созерцание смерти» Габриэле Д'Аннунцио с надписью «К божественной Айседоре Дункан, которая танцует по линии бессмертия». На письменном столе был её красный кожаный чехол с её личной записным книжкой, маленькой бутылкой черных индийских чернил и ручкой из слоновой кости с очень широким наконечником. И, конечно же, всегда были альбомы с фотографиями самой себя и её детей, связанные в полоску из кожи.

Living and sharing things together, as any mother and young daughter would, I got to know her well. For the first time I got acquainted with the human side of the great artist who had always-from the beginning when I met her in that other hotel room in far-away Hamburg-been my sole inspiration.
..
Жить и делиться вещами вместе, как и любая мать и дочь, я хорошо её знаю теперь. Впервые я познакомилась с человеческой стороной великой артистки, которая всегда - с самого начала, когда я встретила её в том другом гостиничном номере в далеком Гамбурге - была моим единственным вдохновением.

Being temporarily deprived of the services of a personal maid, she was sitting on the bed sewing on a button when I happened to come in one day. Seeing her occupied with such a domestic chore gave me quite a start. It struck me for some reason as being very funny, and I started to laugh. "Why do you laugh?" she asked. "Do you think I am incapable of doing this sort of thing? I want you to know that I can also bake a very good peach pie. I bet that is more than you can do!" 
She was right. We had been taught housekeeping at school, but not cooking. Our hands had to be beautiful for dancing. Since then, however, I have made up for that deficiency. 
..
Будучи временно лишенной услуг личной горничной, она сидела на кровати и пришивала пуговицу, когда я однажды пришла. Увидев, что она занята такой домашней работой, и это подтолкнуло меня. Мне почему-то это показалось очень забавным, и я начала смеяться. "Почему ты смеешься?" спросила она. «Ты думаешь, что я не способна заниматься этим? Я хочу, чтобы ты знала, что я также могу испечь очень хороший пирог с персиком. Держу пари, это больше, чем можешь сделать ты!» 
Она была права. Мы обучались домашнему хозяйству в школе, но не кулинарии. Наши руки должны были быть красивыми для танцев. С тех пор, однако, я восполнила этот недостаток. 

We also discovered we had much in common. "Have you noticed that we both react to things in the same way?" she would ask. 
"I have noticed that we laugh at the same things, if this is what you mean." 
"Yes, but there is more to it than that. It is curious how one often finds a closer relationship with people to whom one is not related by flesh and blood." 
"I once read a book by Goethe," I said, remembering my literary class at Madame Dourouze's pensionnat, "in which he expounds the same idea. It is called 'elective affinities.'" 
..
Мы также обнаружили, что у нас много общего. «Ты заметила, что мы обе одинаково реагируем на вещи?» - спросила она. 
«Я заметила, что мы смеемся над тем же, если это то, что ты имеешь в виду». 
«Да, но есть нечто большее, чем это. Любопытно, как часто можно найти более тесные отношения с людьми, с которым человек не связан плотью и кровью».
«Я когда-то читала книгу Гёте, - сказала я, вспоминая мой литературный класс в пансионате г-жи Дурузе, - в которой он излагает ту же идею. Это называется «выборным родством». 

She did not generally take life too seriously-only her art. She had a nice sense of humor and liked to tell amusing anecdotes that had happened to her. My own sense of humor is fairly acute and I could not live for long with anybody who totally lacked it. As for that anecdote which connects her name with George Bernard Shaw, he himself admitted that the "dancer" in question was not Isadora. The latter had no occasion to meet G. B.S. nor did she correspond with him. Her letters and writings give ample proof of her own native intelligence and wit. 
..
«Она вообще не воспринимала жизнь слишком серьезно - только её искусство. У неё было приятное чувство юмора, и ей нравилось рассказывать забавные анекдоты, которые произошли с ней. Моё собственное чувство юмора довольно острое, и я не могла долго жить с кем-то, у кого его вообще не было. Что касается того анекдота, который связывает её имя с Джорджем Бернардом Шоу, он сам признался, что «танцовщица», о которой идет речь, не была Айседорой. Последнему не приходилось встречаться с ДБШ, и она не соответствовала ему. Её письма и записки дают достаточно доказательств её собственного природного ума и остроумия.

That summer Isadora rented a small beach cottage on Long Island. We girls, reunited once more, had an apartment next door. I remember coaxing her into a movie house one evening when I discovered she had never seen a moving picture. "What, me! Set foot in there?" she exclaimed, horrified, but went in anyway. "How did you enjoy it?" I asked when it was over. She laughed and said, "It was more fun than I imagined-but what an awful picture!" 
..
Этим летом Айседора арендовала небольшой коттедж на Лонг-Айленде. У нас, девчонок, воссоединившихся ещё раз, была квартира по соседству. Я помню, как однажды вечером уговорила её пойти в кинотеатр, когда обнаружила, что она никогда не видела движущуюся картинку. «Чтобы я! Ступила туда?» - в ужасе воскликнула она, но всё равно пошла. «Как тебе понравилось?» Я спросила, когда сеанс окончился. Она рассмеялась и сказала: «Это было большее удовольствие, чем я себе представляла, - но какая ужасная картинка!»

Soon thereafter a movie company offered her a contract for a dance film. They were willing to pay a high price for it, and though she needed the money badly she adamantly refused. No one could persuade her to sell her art to the "flickers." In those jumpy pictures she was afraid her art would appear like a St. Vitus' dance. "I would rather not be remembered by posterity like that," she said. 
..
Вскоре после этого кинокомпания предложила ей контракт на танцевальный фильм. Они были готовы заплатить за это высокую цену, и хотя ей нужны были деньги, она категорически отказалась. Никто не мог убедить её продать своё искусство «мерцаниям». Она боялась, что в этих скачущих изображениях её искусство будет выглядеть как танец святого Вита. «Я бы не хотела, чтобы потомство помнило меня подобным образом», - сказала она.

She had a great craving for speed and for being constantly on the go. She liked to ride in her open touring car, a Packard with chauffeur, en grande vitesse (in those days, forty-five miles an hour was fast), over the narrow, dusty road all the way out to Montauk Point and back. The fresh air soon aroused her healthy appetite and she would say, "Let's stop at the Inn and get a nice rare steak and a bottle of red wine-unless you would rather have some steamed clams and Guinness stout." 
Her enormous vitality and energetic stamina often left me completely worn out. I weighed only a hundred pounds then and did not feel very strong. 
..
У неё была большая тяга к скорости и постоянному движению. Ей нравилось кататься на своём открытом гастрольном автомобиле, Паккарде с шофером, на высокой скорости (в те дни 70 километров в час было быстро), по узкой пыльной дороге до Монтаука и обратно. Свежий воздух вскоре вызвал у неё здоровый аппетит, и она сказала: «Давайте остановимся в Инн и возьмем хороший недожаренный стейк и бутылку красного вина, если только вы не предпочтете приготовить пару моллюсков и толстого Гиннеса».
Её огромная жизненная сила и энергичная выносливость часто оставляли меня полностью измученной. Тогда я весила всего 45 килограмм и не чувствовала себя достаточно сильной.

A continuous flow of visitors came to her beach cottage that summer of 1917. There we met such avant-garde artists as Marcel Duchamp, Francis Picabia, Edgard Varese, and the Russian diplomats Count Florinsky and Baron Ungern-Sternberg. A frequent visitor was Elsa Maxwell, who played tangos for us that she had composed herself. The famous Belgian violinist Eugene Ysaye came, and Andres de Segurola of the Metropolitan Opera, and of course always our old friend Arnold Genthe with Stephan Bourgeois, in whose Fifth Avenue Gallery I saw the first abstract sculpture. At about the same time we made friends with Wienold Reiss, the painter of Blackfoot Indians, in whose Greenwich Village studio we met such artists as Fritz Kreisler. And then of course Olga and Hans von Kaltenborn when the latter was still with the Brooklyn Eagle. Then there were Stuart Benson, editor of Collier's, and his friend Bill Hamilton. Later also our acquaintances included Max Eastman and Eugen Boissevain, who eventually married Edna St. Vincent Millay. It was a cross-section of the "people about town" during the war years. Most of them were more or less contemporaries of our foster mother. The marriageable men of our age-alas-were all in uniform "over there," fighting in the muddy trenches of the Argonne. 
..
В это лето 1917 года к пляжному коттеджу прибывал непрерывный поток посетителей. Там мы встретили таких авангардных художников, как Марсель Дюшан, Фрэнсис Пикабия, Эдгард Варезе и российские дипломаты граф Флоринский и барон Унгерн-Штернберг. Частым гостем была Эльза Максвелл, которая играла для нас танго, что сама сочинила. Знаменитый бельгийский скрипач Евгений Исаи, и Андрес де Сегурола из Метрополитен-оперы, и, конечно, всегда наш старый друг Арнольд Гентх со Стефаном Буржуа, в пятой галерее которого я увидела первую абстрактную скульптуру. Примерно в то же время мы подружились с Винольдом Райсом, художником индейцев Блэкфут, в студии Деревня Гринвич мы встретили таких художников, как Фриц Крейслер. А потом, конечно, Ольга и Ханс фон Кальтенборн, когда последний был ещё с Бруклин Иагл. Затем были Стюарт Бенсон, редактор Ожерелья, и его друг Билл Гамильтон. Позже также присоединились наши знакомые Макс Истман и Евгений Буассевен, которые в конце концов вышли замуж за Эдну Сент-Винсент Миллай. Это был срез "людей города" в годы войны. Большинство из них были более или менее современниками нашей приёмной матери. Брачные люди нашего возраста - увы - были в военной форме «там», сражаясь в грязных окопах Аргонны.

I suppose the most important factor in the process of growing up is the age-old story of falling in love. The sheltered life we girls had led so far, despite our many public appearances (and this was during the innocent years when the word "sex" could never be mentioned openly), prevented us from coming in contact with young men of our own age. We did not attend social affairs or organized dances as young people do nowadays. I imagine our professional existence acted as a hindrance. Everywhere advertised as a highbrow concert attraction, we had little opportunity to run into even that common garden variety called a stage-door Johnny. 
..
Я полагаю, что самым важным фактором в процессе взросления является вечная вековая история влюблённостей. Защищенная жизнь, которую мы, девочки, обладали до сих пор, несмотря на наши многочисленные публичные выступления (и это было в те невинные годы, когда слово «секс» никогда не упоминалось открыто), помешало нам иметь связи с молодыми людьми нашего возраста. Мы не посещали социальные мероприятия или организованные танцы, как это делают молодые люди в наши дни. Я считаю, что наше профессиональное существование стало препятствием тому. Повсюду рекламируемые как концертный аттракцион, претендующий на интеллигентность, мы имели мало возможностей наткнуться даже на то самое распространённое парковое варьете, которое называется «Джонни».

But never underestimate the power of love. Love always finds a way. In my case, stringent wartime circumstances unfortunately imposed a long separation. In the end, it turned out to have been an ill-starred romance, which caused me a great deal of unhappiness. 
..
Но никогда не недооценивайте силу любви. Любовь всегда находит способ. В моём случае жесткие обстоятельства военного времени, к сожалению, предполагали длительную разлуку. В конце концов, оказалось, что это был плохой роман, который вызвал у меня много несчастья.

In order to find a few moments of forgetfulness and distraction at that time, I used to frequent a small nickelodeon at the intersection of Broadway and Columbus Avenue on the west side, where I spent hours almost daily watching Lillian Gish, Norma Talmadge, Theda Bara or Pauline Frederick emote. And my favorite, the one I considered the most beautiful of all (though not the moving picture) Priscilla Dean in The Darling of Paris. Watching these stars of the silent pictures, I became quite screen-struck and harbored a secret ambition to become a moving picture actress. However, that youthful ambition is buried with the past together with the heartbreak of my young and romantic days. That nickelodeon is no more. In its stead, like Phoenix rising from the ashes, on that same spot there now stands the magnificent monument dedicated to the performing arts-Lincoln Center. 
..
Чтобы найти несколько моментов, когда можно было забыться и отвлечься в то время, я часто посещала маленький никелодеон (киносалон) на пересечении Бродвея и Коламбус-авеню на западной стороне, где я почти ежедневно наблюдала за Лилиан Гиш, Нормой Талмадж, Тедой Бара или Полиной Фридрих. И моей любимой, той, которую я считала самой красивой из всех (хотя и не движущейся) Присциллой Дин в «Дорогая из Парижа». Наблюдая за этими звездами безмолвных картин, я была совершенно поражена экраном, и скрыла тайное стремление стать актрисой движущейся картины. Однако это юношеское честолюбие было похоронено вместе с прошлым, вместе с горестями моих юных и романтических дней. Этот никелодеон больше не существует там. Вместо этого, как Феникс, поднимающийся из пепла, в этом же месте теперь стоит великолепный памятник, посвященный исполнительскому искусству - Линкольн-центр.

Despite our close relationship Isadora knew nothing about this unhappy state of affairs that put a blight on my youth. Though she and I talked freely on many subjects, I did not care to discuss so private a matter concerning one's heart emotions with anyone. I put on a brave front. Outwardly I maintained a cheerful attitude in the company of others and so successfully learned to hide my tears. 
This, I also learned, was one of the sad penalties for having at last grown up. 
..
Несмотря на наши тесные отношения, Айседора ничего не знала об этом несчастном положении дел, которое омрачило мою молодость. Хотя мы с ней свободно разговаривали по многим предметам, мне не хотелось обсуждать с кем-то такое личное дело, касающееся сердечных эмоций. Я изображала на лице маску бравады. Внешне я поддерживала весёлое отношение в компании других, и таким образом успешно училась скрывать свои слезы.
Я также узнала, что это было одним из печальных наказаний за то, что я наконец повзрослела.


[161], p.163-186 * DUNCAN DANCER * Isadora Duncan Dancers * 

-=11=-

Isadora Duncan Dancers 
Танцоры Айседоры Дункан 

Bv the above title the Isadora sextette eventually emerged as an independent group. Because of Isadora's constant opposition to our ambitious aims, it proved not at all an easy matter to accomplish. Our successful Swiss tour, where we appeared on our own and gave ample proof of being able to support our-selves, had encouraged us to continue in that path and had also bolstered our youthful self-esteem. We had reached a point of no return. 
..
В приведенном выше заголовке секстет Айседоры в конечном итоге явился как независимая группа. Из-за постоянного сопротивления Айседоры нашим амбициозным целям, это оказалось совсем нелегким делом. Наш успешный швейцарский тур, в котором мы появились сами по себе, и дал достаточные доказательства того, что мы можем поддержать себя, побудило нас продолжать двигаться на этом пути, а также укрепило нашу юношескую самооценку. Мы достигли точки невозврата.

Much as we loved Isadora and venerated her as an artist and teacher, knowing she would spare nothing to keep us well and happy, we nevertheless ardently wished to be independent. Not merely financially but also artistically independent. With growing maturity, we came to realize that our franchise constituted a vital development in our character as creative artists and self-respecting human beings. A God-given right, so to speak. This overwhelming motivating force in our new relationship with Isadora, unfortunately, placed us in opposition to our mentor. It unavoidably became a constant cause of friction and contention between us which, with the passing of time, threatened to come inevitably to a head-on collision of wills. For she continued to treat us like children, subject to her every whim. I found it irritating that she persisted in looking upon her grown-up group of young girls as her "little pupils" from the Grunewald School, and not as individual artists developing to whatever degree each one could hope to reach. Whenever we aired our opinions on this subject of greater freedom and independence, she invariably voiced her objection. She insisted we stay away from the city and urged us to continue our studies. "New York is no place for young girls," she said. 
..
Так как мы любили Айседору и поклонялись ей как артисту и учителю, зная, что она ничего не пожалеет, чтобы держать нас в хорошем и счастливом состоянии, мы всё же горячо хотели быть независимыми. Не только финансово, но и артистически независимы. С растущей зрелостью мы осознали, что наше право голоса представляет собой жизненно важное развитие в нашем характере как творческих художников и уважающих себя людей. Богом данное право, так сказать. К сожалению, эта подавляющая мотивационная сила в наших новых отношениях с Айседорой поставила нас в оппозицию нашему наставнику. Это неизбежно стало постоянной причиной трений и споров между нами, которые с течением времени угрожали неизбежно прийти к лобовому столкновению волеизъявлений. Ибо она продолжала относиться к нам как к детям, подчиняющихся всякой её прихоти. Меня раздражало, что она настойчиво смотрела на свою взрослую группу молодых девушек как на своих "маленьких учеников" из Грюневальд школы, а не как на самостоятельных артистов, развивающихся до какой-то степени, которую каждый из них мог бы надеяться достичь. Всякий раз, когда мы передавали наши мнения по этому вопросу о большей свободе и независимости, она неизменно высказывала своё возражение. Она настаивала, чтобы мы держались подальше от города и призывали нас продолжить учебу. «Нью-Йорк не место для девушек, - сказала она.

The same old story of children rebelling against parental authority repeated itself; the big city exerted a powerful fascination and drew us like a magnet. In the fall, while Isadora toured the West Coast, our wish was granted. Before leaving, she rented a large studio on the top floor of the newly constructed Hotel des Artistes on the upper west side, just off Central Park. Artists such as Alia Nazimova, James Montgomery Flagg, and the eccentric Russian timpano player Sasha Votichenko, also had studio apartments there. vVe got to know them well. 
..
Эта же старая история о восстании детей против родительской власти повторялась снова; большой город оказал сильное очарование и привлек нас как магнит. Осенью, когда Айседора посещала Западное побережье, наше желание было удовлетворено. Перед отъездом она арендовала большую студию на верхнем этаже недавно построенного Артистического отеля на западной стороне, недалеко от Центрального парка. Артисты, такие как Алия Назимова, Джеймс Монтгомери Флагг и эксцентричный российский барабанщик Саша Вотиченко, также располагали там студийными апартаментами. Мы хорошо их узнали.

Here I resumed teaching children's classes, with little Marta Rousseau as my first American pupil. The idea of devoting my entire time to teaching had no particular appeal to me then. Most of the other girls were in complete accord. We confided our discontent to dear old Uncle Gus, who as ever had our best interest at heart. He warmly sympathized with our longing for greater freedom of expression in the art for which we had been trained since childhood. Our education as "dancers of the future" needed to find fulfillment, even as Isadora promised years ago. Now the time had come. 
..
Здесь я возобновила обучение детским классам, а Марта Руссо была моим первым американским учеником. Идея посвятить всё моё время обучению, тогда не вызывала никакого особого интереса у меня. Большинство других девушек были в полном согласии. Мы высказали наше недовольство дорогому старому дяде Гасу, который, как всегда, приветствовал наши самые искренние интересы. Он тепло сочувствовал нашему стремлению к большей свободе выражения в искусстве, для которого мы обучались с детства. Наше образование как «танцоров будущего» должно было найти удовлетворение, как и обещала Айседора много лет назад. Теперь настало время.

Without special authorization by his sister, Gus organized some performances for us at the Booth Theatre, in the heart of New York's theatrical district, under Charles Coburn's management. When the news reached Isadora in California, she instantly voiced her severe disapproval of Gus's action. This caused a serious disagreement between them for a while. I believe it left a wound that never quite healed on the part of Augustin Duncan. She sent a terse wire saying: "I forbid it. The girls are not yet ready for performances of their own in New York." She chose to ignore completely the inescapable fact that her pupils, ever since the early Grunewald days, were used to giving public performances on their own. Had she forgotten the special matinees at the Duke of York's Theatre in London in 1908? 
..
Без специального разрешения его сестры, Гас организовал для нас спектакли в театре Бута, в центре театрального района Нью-Йорка, под руководством Чарльза Кобурна. Когда известие достигло Айседоры в Калифорнии, она мгновенно выразила своё жестокое неодобрение в действиях Гуса. Это вызвало серьезное несогласие между ними на некоторое время. Я считаю, что оно оставило рану, которая никогда не исцелилась со стороны Августина Дункан. Она послала краткую телеграмму, в которой говорилось: «Я запрещаю это. Девочки ещё не готовы к выступлениям в Нью-Йорке». Она предпочла полностью игнорировать неизбежный факт, что её ученицы, начиная с ранних дней Грюневальда, были использованы для публичных выступлений сами по себе. Неужели она забыла о специальных утренниках в театре Герцога Йоркского в Лондоне в 1908 году?

And, much more recently, the memorial performance she herself organized at the Trocadero in Paris before the outbreak of the war, when she occupied the stage box and proudly watched her pupils dance? Or the performances she permitted us to give in Russia in the spring of that same year? Hardly possible. Whatever her motives, the Booth Theatre engagement came to an abrupt end, placing Gus in an awkward position for having negotiated the whole thing with Coburn. And there was our displeasure. If she did not consider us ready now at the age of twenty, she probably never would, we told ourselves. Her explanation always remained the same. She had "not trained her pupils for the stage." 
..
И как совсем недавно было мемориальное представление, которое она сама организовала в Трокадеро в Париже до начала войны, когда она находилась на сцене, и с гордостью смотрела, как танцуют её ученики? Или спектакли, которые она позволяла нам давать в России весной того же года? Вряд ли возможно. Какими бы ни были её мотивы, участие в театре «Бут» пришло к неожиданному концу, поставив Гаса в неловкое положение за то, что он провёл переговоры с Коберном. И было наше неудовольствие. Если она не считала нас готовыми сейчас в возрасте двадцати лет, то она, вероятно, никогда бы этого не сделала, мы сказали себе. Её объяснение всегда оставалось прежним. Она «не подготовила своих учеников к сцене».

Fate often has a way of accomplishing what cannot otherwise be changed. One need only cultivate enough patience. Disillusioned with life in her native land, ever homesick for France-though the war still raged there-Isadora decided at the end of her California tour to return to Paris. 
..
У судьбы часто есть способ сделать то, что иначе нельзя изменить. Нужно только yf,hfnmcz достаточно терпения. Разочаровавшись жизнью на её исторической родине, она скучала по Франции, хотя война всё ещё бушевала там, - Айседора решила в конце своего калифорнийского тура вернуться в Париж.

"I am going back to France, because I find conditions here more than I can bear," she announced one day in February of 1918. "My struggles to establish a permanent school here have been to no avail. I feel utterly disheartened and much too discouraged to continue. Perhaps in France, where I have certain properties left, I may be able to raise some money and return in the fall." 
..
«Я возвращаюсь во Францию, потому что я нахожу условия здесь больше [хуже], чем я могу вынести», - объявила она однажды в феврале 1918 года. «Моя борьба за создание постоянной школы здесь не имела никакого успеха. Я чувствую себя совершенно унылой и слишком сильно разочарована, чтобы продолжать. Возможно, во Франции, где у меня осталось определенное [бутафорское] имущество, я могу собрать немного денег и вернуться осенью».

Here it was again-that eternal question of finding the money to finance the school. Why would she not let us support ourselves? I began actually to resent my utter dependence on her for sustenance and support. Her objection to our making our own way and contributing to the school, rather than being a burden, was incomprehensible to me. Feeling just as discouraged on our own part, we queried, "What shall we do while you are abroad?" 
..
Здесь снова было как прежде - этот вечный вопрос о том, как найти деньги для финансирования школы. Почему она не позволила нам поддерживать себя самостоятельно? Я начала на самом деле возмущаться моей полной зависимостью от неё за пропитание и материальную поддержку. Её возражение против того, чтобы мы проделали свой собственный путь и поспособствовали школе, а не были бременем, было мне непостижимо. Чувствуя себя так же обескураженно, мы спросили: «Что нам делать, пока вы находитесь за границей?»

Her answer really floored us and left me dumbfounded. She gave us a searching look and said nothing for a minute or two. Then came the bombshell, as far as we girls were concerned. She announced in a serious tone, "I want you all to return to Elizabeth's school here in Tarrytown." 
We were up in arms at once at the very thought of having to come under Elizabeth's thumb again. We all refused, point blank. "Oh, no! Isadora, not that!" we shouted angrily. "That is impossible!" 
"I for one won't do it!" I pronounced flatly, stamping my foot. "You can bet on that!" 
"Don't be impertinent!" she flashed back. "This is my earnest wish, because I know you will be safe there until I return." 
..
Её ответ действительно смутил нас и оставил меня ошарашенной. Она пристально посмотрела на нас и молчала минуту или две. Затем прозвучал гром среди ясного неба, насколько мы, девочки, были обеспокоены. Она объявила серьезным тоном: «Я хочу, чтобы вы все вернулись в школу Элизабет здесь, в Тарритауне». 
Мы сразу же приготовились к сопротивлению, думая о том, что придется снова оказаться под большим пальцем [под пятой] Элизабет. Мы все, в один голос, отказались. «О, нет, Айседора, не это!» мы кричали сердито. "Это невозможно!"
«Я не сделаю этого!» Я произнесла наотрез, топнув ногой. «Ты можешь не сомневаться в этом!» 
«Не будь дерзкой!» - вспыхнула она. «Это моё искреннее желание, потому что я знаю, что вы будете в безопасности там, пока я не вернусь».

We angrily argued back and forth, really frightened at the thought of having to submit once more to the unreasonable discipline of Tante Miss, especially now when most of us had come of age. The proposition seemed utterly preposterous. Resenting our foster mother's treachery-as we called it-we furiously stomped out of her room. Our adamant refusal to obey aroused her anger too, for her word had hitherto been law. Our insubordination made her so furious that she left a few weeks later for France without seeing us or saying goodbye. It was most unusual for her generous, kindhearted nature. Gus once again stepped into the breach. Finding ourselves suddenly completely penniless and on our own, we listened to his sage advice when he suggested that we find shelter at Elizabeth's school for the present, just long enough for him to get us another engagement. 
..
Мы сердито спорили снова и снова, по-настоящему испуганные мыслью о необходимости ещё раз подчиниться необоснованной дисциплине Танте Мисс, особенно сейчас, когда большинство из нас достигло совершеннолетия. Предложение казалось совершенно нелепым. В обиде на предательство нашей приёмной матери, как мы её называли, мы яростно выскочили из её комнаты. Наш непреклонный отказ подчиниться вызвал её гнев, поскольку её слово до сих пор было законом. Наша непокорность заставила её так рассердиться, что через несколько недель она уехала во Францию, не увидев нас и не попрощавшись. Это было необычно для её щедрой, добросердечной природы. Гас снова вмешался в конфликт. Обнаружив себя внезапно совершенно без гроша и предоставленными самим себе, мы выслушали его мудрый совет, когда он предложил нам пока найти убежище в школе Элизабет на данный момент, достаточно долго, чтобы он смог устроить нам ещё один ангажемент.

"I know how you girls feel about Elizabeth. I have spoken to her and she is quite agreeable to the idea that you merely board with her as paying guests, not pupils." 
That clinched the deal, and we moved to Tarrytown without further protest. Hearing of our move, Isadora wrote to her sister: 
..
«Я знаю, как вы, девочки, относитесь к Элизабет, я разговаривал с ней, и она вполне согласна с тем, что вы просто платите ей за проживание как арендаторы, а не как ученики».
Это заключило сделку, и мы переехали в Тарритаун без дальнейших протестов. Услышав о нашем переезде, Айседора написала сестре:

Dearest Elizabeth: The first letter I received from any of you was April 20th-so you see I was more than two months without news. If the girls had only told me the last evening that they would go to Tarrytown we could have enjoyed four weeks of pleasant work. But human beings, contrary and cussed-and such a pity. It would have been such a comfort to know. 
..
Дорогая Элизабет: Первое письмо, которое я получила от кого-то из вас, было 20-го апреля, так что вы видите, я была более двух месяцев без новостей. Если бы девочки раньше сказали мне, что они поедут в Тарритаун, то мы могли бы наслаждаться четырьмя неделями приятной работы. Но они, наоборот, капризничали и ругались, - и очень жаль. Было очень приятно всё узнать.

Our citizenship papers had not yet become final and, theoretically at least, we could still be considered "enemy aliens." Very conscious of this twilight-zone status as far as patriotic sentiments were concerned, with the red-lettered headlines screeching hatred for the enemy every day while General Foch and his valiant army made a desperate stand on the Marne, our utter surprise can be imagined at the news Gus brought to us. "Guess where I have booked you," he asked with a twinkle in his eye. "On a tour through the soldiers' camps!" And he added, "With the full approval of the War Department Commission on Training Camp Activities, of course." 
..
Наши документы о гражданстве ещё не стали окончательными, и, теоретически, по крайней мере, нас всё ещё можно было считать «вражескими чужестранцами». Очень хорошо осознаю статус подобной сумеречной зоны, когда дело касается патриотических настроений, с [газетными] заголовками красными буквами, каждый день пронизанными ненавистью к врагу, в то время как генерал Фох и его доблестная армия отчаянно стояли на Марне, можно представить наш неожиданный сюрприз в новостях, которые принес нам Гас. «Угадай, где я задействовал вас», - спросил он с блеском в глазах. «В туре по лагерям солдат!» И добавил: «При полном одобрении комиссии военного ведомства по учебно-тренировочным лагерям, конечно».

In this way we were happy to be able to contribute our mite to a patriotic cause and to do what we could through our art to make the American doughboy happy. Camp Dix, Camp Upton, and all the other camps had their first cultural entertainment. I am afraid not many soldiers had a hankering for this spiritual sort of uplift; for the halls were nearly always half-empty. But we girls, on our way to becoming full-fledged citizens, got a great kick out of it and a wonderful sense of belonging. 
..
Таким образом, мы были счастливы, что смогли внести свой вклад в патриотическое дело и сделать всё, что могли, благодаря нашему искусству, чтобы сделать американца счастливым. Лагерь Дикс, Лагерь Аптон и все другие лагеря так поимели свои первые культурные развлечения. Боюсь, что многие солдаты не жаждали такого духовного подъёма; потому что залы почти всегда были наполовину пустыми. Но мы, девочки, на нашем пути к становлению полноценными гражданами, получили отличный отклик и прекрасное чувство принадлежности.

We had engaged the well-known pianist George Copeland to accompany us. Isadora Duncan was not at all aquainted with George Copeland, nor had she ever heard him play. The only thing she had heard about him was his reputation as the foremost interpeter of modern music, especially Debussy, in this country. Under the erroneous impression that we too interpreted Dubussy's music and being ever so watchful of our artistic presentation of her dance, she wrote to her pupils the following epistle: 
..
Мы пригласили известного пианиста Джорджа Коупленда. Айседора Дункан совсем не была знакома с Джорджем Коуплендом, и она никогда не слышала как он играл. Единственное, что она знала о нём, это была его репутация ведущего, в этой стране, интерпретатора современной музыки, особенно Дебюсси. Под ошибочным впечатлением, что мы тоже интерпретировали музыку Дебюсси, и всегда так внимательно следившая за нашей художественной презентацией её танца, она написала своим ученикам следующее послание:

Please don't let anyone persuade you to try to dance to Debussy. It is only the music of the Senses and has no message to the Spirit. And then the gesture of Debussy is all inward- and has no outward or upward. I want you to dance only that music which goes from the soul in mounting circles. Why not study the Suite in D of Bach? Do you remember my dancing it? Please also continue always your studies of the Beethoven Seventh and the Schubert Seventh; and why not dance with Copeland the seven minuets of Beethoven that we studied in Fourth Avenue? And the Symphony in G of Mozart. There is a whole world of Mozart that you might study. 
..
Пожалуйста, не позволяйте никому убеждать вас пробовать танцевать Дебюсси. Это только музыка чувств и не имеет никакого сообщения с Духом. И тогда жест Дебюсси - весь внутри - и не имеет ни внешнего, ни верхнего. Я хочу, чтобы вы танцевали только ту музыку, которая идет от души в высшие сферы. Почему бы не изучить Сюиту в D Баха? Помните, я танцевал? Пожалуйста, также продолжайте всегда изучать Седьмую Бетховена и Седьмую Шуберта; и почему бы не потанцевать с Коуплендом семь менуэтов Бетховена, которые мы изучали на Четвертой авеню? И Симфония в G Моцарта. Существует целый мир Моцарта, который вы можете изучать.

Plunge your soul in divine unconscious Giving deep within it, until it gives to your soul its Secret. That is how I have always tried to express music. My soul should become one with it, and the dance born from that embrace. Music has been in all my life the great Inspiration and will be perhaps someday the Consolation, for I have gone through such terrible years. No one has understood since I lost Deirdre and Patrick how pain has caused me at times to live in almost a delirium. In fact my poor brain has more often been crazed than anyone can know. Sometimes quite recently I feel as if I were awakening from a long fever. When you think of these years, think of the Funeral March of Schubert, the Ave Maria, the Redemption, and forget the times when my poor distracted soul trying to escape from suffering may well have given you all the appearance of madness. 
..
Окуните свою душу в божественный бессознательный Дар глубоко внутри неё, пока она не даст вашей душе её Секрет. Вот как я всегда пыталась выразить музыку. Моя душа должна стать единой с ней, и танец, рожденный от этих объятий. Музыка была в моей жизни великим вдохновением и, возможно, когда-нибудь будет утешением, потому что я пережила такие ужасные годы. Никто не понял, когда я потеряла Дейдре и Патрика, как боль заставляла меня время от времени жить почти в бреду. На самом деле мой бедный мозг чаще всего был сумасшедшим, чем кто-либо может знать. Временами, совсем недавно, я чувствовала, как будто я просыпаюсь от долгого лихорадки. Когда вы думаете об этих годах, подумайте о Похоронном марше Шуберта, Аве Марии, Искуплении и забудете времена, когда моя бедная обезумевшая душа, пытающаяся убежать от страданий, вполне могла дать вам всё сумасшествие.

I have reached such high peaks flooded with light, but my soul has no strength to live there-and no one has realized the horrible torture from which I have tried to escape. Some day if you understand sorrow you will understand too all I have lived through, and then you will only think of the light towards which I have pointed and you will know the real Isadora is there. In the meantime work and create Beauty and Harmony. The poor world has need of it, and with your six spirits going with one will, you can create a Beauty and Inspiration for a new Life. I am so happy that you are working and that you love it. Nourish your spirit from Plato and Dante, from Goethe and Schiller, Shakespeare and Nietzsche (don't forget that the Birth of Tragedy and the Spirit of Music are my Bible). With these to guide you, and the greatest music, you may go far. 
..
Я достигла таких высоких вершин, залитых светом, но у моей души нет сил жить там, и никто не осознал ужасную пытку, с которой я пыталась убежать. Когда-нибудь, если вы поймете печаль, вы поймёте всё, что я пережила, и тогда вы только подумаете о свете, на который я указала, и вы узнаете, что существует настоящая Айседора. Тем временем работайте и создавайте «Красоту и гармонию». Бедный мир нуждается в этом, и с вашими шестью духами, идущими по одной воле, вы можете создать Красоту и вдохновение для новой Жизни. Я так счастлива, что вы работаете и любите. Питайте свой дух от Платона и Данте, от Гёте и Шиллера, Шекспира и Ницше (не забывайте, что Рождение Трагедии и Духа Музыки - моя Библия). С ними, чтобы вести вас, и величайшей музыкой, вы можете далеко ходить.

Dear children, I take you in my arms. And here is a kiss for Anna, and here one for Therese, and one for Irma, and here is a kiss for Gretel (Margot) and one for little Erika-and a kiss for you, dearest Lise!. Let us pray that this separation will only bring us nearer and closer in a higher communion-and soon we will all dance together Reigen. All my love, Isadora* 
*Isadora, by Allan Ross Macdougall, pp. 173-174. 
..
Дорогие дети, я беру вас на руки. И вот поцелуй для Анны, а здесь один для Терезы, а другой для Ирмы, и вот поцелуй для Гретель (Марго) и один для маленькой Эрики - и поцелуй для тебя, дорогая Лиза! Давайте молиться, чтобы это разделение только приблизило нас ближе и ближе в более высоком общении - и вскоре мы все вместе будем танцевать вместе в Хороводе. 
Вся моя любовь вам, Айседора* 
*Айседора, Аллан Росс Макдугалл, стр. 173-174.

DUNCAN DANCERS ON THEIR OWN AT LAST read the head-line of an article written by the distinguished music critic Pitts Sanborn of the Globe. He went on to say: 
It might seem incredible that one of the rarest and most enchanting events of all the musical year should be reserved for the twenty-seventh day of June, but in time of war, at any rate, the Isadora Duncan Dancers gave last evening an entertainment truly exquisite in its charm and artistic quality. For the nonce let comment stop with the general impression of a ravishing performance-altogether a memorable evening. 
..
ТАНЦОРЫ ДУНКАН НА ИХ СОБСТВЕННОЕ ПОСЛЕДНЕЕ [выступление] прочитали главу статьи, написанной выдающимся музыкальным критиком Питтом Санборном из Глобуса. Там он сказал:
Может показаться невероятным, что одно из самых редких и самых феерических событий всего музыкального года должно быть зарезервировано на двадцать седьмой день июня, но во время войны, во всяком случае, танцоры Айседоры Дункан дали прошлым вечером развлечение, действительно изящное в его шарме и артистическом качестве. Для одноразового разговора позвольте прекратить комментарий с общим впечатлением от восхитительного представления - в целом незабываемый вечер.

And Sigmund Spaeth wrote for the Mail: It may truthfully be claimed that no dancing in the world today has more of truth and sincerity in its appeal than has the dancing of these six adopted daughters of Isadora Duncan. When people thronged about the stage of Carnegie Hall waving hats and handkerchiefs with loud shouts from the gallery and no inclination or any desire to go home, it was a spontaneous demonstration of approval. There can be no doubt of the fitness of the Duncan Dancers to carry on the unique art created by Isadora Duncan. It makes little difference whether they appear singly or in groups, always they impart the same involuntary thrill that comes only when art is based on something very real. Whether it is Anna's interpretive art, or the rhythmic certainty of Theresa, or Lisa's airy leaps, or the dramatic eloquence of Irma ... there is always the effect of a youthful spontaneity, a direct challenge to everything that is artificial and insincere. There are no cut and dried methods in this art and there is little evidence of the stupendous technique that underlies it. A technique of which one becomes aware only in seeing the clumsy efforts of untrained and uninitiated imitators. This individualizing of the dancers is making them for the first time in their careers, distinct artistic personalities.
..
И Сигмунд Спайт написал для «Почты»: «По правде говоря, можно утверждать, что никакие танцы в мире сегодня не имеют больше правды и искренности в своём обращении, чем танцы этих шести приёмных дочерей Айседоры Дункан. Когда люди толпились вокруг сцены Карнеги-холла, размахивая шапками и носовыми платками с громкими криками из галереи, без попыток или желания вернуться домой, это была спонтанная демонстрация одобрения. Не может быть никаких сомнений в пригодности танцоров Дункан для демонстрации уникального искусства, созданного Айседорой Дункан. Не имеет значения, появляются ли они по отдельности или в группах, всегда они придают тот же непроизвольный трепет, который приходит только тогда, когда искусство основано на чём-то очень реальном. Будь то искусство интерпретации Анны, или ритмическая уверенность Терезы, или воздушные прыжки Лизы, или драматическое красноречие Ирмы ... всегда есть эффект молодой спонтанности, прямой вызов всему искусственному и неискреннему. В этом искусстве нет заранее подготовленных (трафаретных, тривиальных) методов, и есть мало [внешних] доказательств того, что в основе лежит колоссальная техника. Техника, о которой человек узнает только, когда видит неуклюжие усилия неподготовленных и непосвященных подражателей. Эта индивидуализация танцоров делает из их, впервые в их карьере, отличных артистических личностей.

I would like to stress here that his last remark proves what Isadora years ago predicted and hoped would come to pass. Observing her apprentice pupils in Grunewald developing her new idea of the dance, she said, "While forming part of a whole, they will preserve a creative individuality." 
..
Здесь я хотела бы подчеркнуть, что его последнее замечание доказывает, что предсказано и на что надеется Айседора много лет назад. Наблюдая за учениками ученика в Грюневальде, разрабатывая новую идею танца, она сказала: «Будучи частью целого, они сохранят творческую индивидуальность».

We lived at the time in a large studio on the top floor of the Carnegie Hall annex which we sublet from Alys Bently. To have emerged finally from our chrysalis (from "a moving row of shadow shapes in imitation of Isadora," as one severe critic remarked of our previous joint appearances with her), and to have, at long last, gained individual recognition, was a great source of satisfaction to each one of us. Now that we were free to dance to the music of our own choice (apart from the modern composers), the music of Chopin especially afforded us a wider scope for individual interpretations, some of them based on our teacher's choreography, some on our own. For she had previously-on the advice of Hener Skene-encouraged her pupils to compose their own dances.
..
Мы жили в то время в большой студии на верхнем этаже флигеля Карнеги-холла, которое мы взяли в субаренду у Алиса Бэнти. Чтобы окончательно выйти из нашего кокона (из «движущегося ряда теневых форм в подражание Айседоре», как заметил один серьезный критик наших предыдущих совместных выступлений с ней), и, наконец, получить индивидуальное признание, что было большим источником удовлетворения каждого из нас. Теперь, когда мы были свободны танцевать под музыку по собственному выбору (помимо современных композиторов), музыка Шопена особенно давала нам более широкие возможности для индивидуальных интерпретаций, некоторые из которых основывались на хореографии нашего учителя, некоторые из них сами по себе. Раньше она, по совету Хенера Скене, поощряла своих учеников сочинять собственные танцы.

I still recall the initial lesson in dance composition she gave me privately and how miserably I erred in interpreting the Brahms song she had chosen. It began "If I were a bird," so I flew about the room as if I were a bird. When I stopped, I saw "that look" on Isadora's face. I was terrified. No, she explained, the song did not say "I am a bird," it said "If I were a bird." It meant, "I wish I could fly to you, but I am earth-bound." From her couch, she demonstrated with beautiful gestures how the dance should have been done. She had really thought out the language of movement. There and then she taught me a valuable lesson, which I subsequently used as an example whenever I tried my hand at choreography. 
..
Я до сих пор помню начальный урок в танцевальном композиции, который она дала мне частным образом, и как я ужасно ошибалась в толковании песни Брамса, которую она выбрала. Началось «Если бы я был птицей», поэтому я полетела по комнате, как будто я была птицей. Когда я остановилась, я увидела «этот взгляд» на лице Айседоры. Я была напугана. Нет, объяснила она, песня не говорит «Я птица», она говорит: «Если бы я была птицей». Это означало: «Мне жаль, что я не могу лететь к вам, ведь я привязана к земле». С её кушетки она с прекрасными жестами продемонстрировала, как нужно было танцевать. Она действительно продумала язык движения. Тут же она научила меня ценному уроку, который я впоследствии использовала в качестве примера, когда пробовала себя в хореографии.

We six Duncan girls knew we had definitely "arrived" as a distinct artistic ensemble when-the day after our successful New York debut-a lady reporter asked for an interview. As an outsider's point of view, it may be of some interest here to show how each girl impressed her: 
Modest and charming are these young women, ranging in age from a little under to a little over twenty, with a pleasant affection for one another and single in their ambition to dance anywhere, everywhere, so long as they can appear uncompromisingly as interpreters of music .... 
..
Мы, шесть девушек Дункан, знали, что мы определенно «приехали» в качестве отличного художественного ансамбля, когда на следующий день после нашего успешного дебюта в Нью-Йорке леди репортёр попросила интервью. С точки зрения постороннего, здесь может быть интересно показать, как каждая девушка произвела на неё впечатление:
Скромные и обаятельные - эти молодые женщины, начиная от самой маленькой до той, которой немногим более двадцати, с приятной привязанностью друг к другу, и одинокие в своём стремлении танцевать где угодно и везде, пока они могут выглядеть бескомпромиссно как интерпретаторы музыки...

They speak many languages. . . . Anna, the black-eyed, the black-haired, is the leader in their lives as in their dancing. She is practical, she always plans. She has a way of saying "We children," and her voice carries great authority. And she is very beautiful, beautifully made, with a most exquisite modeling of chin and neck and shoulders. Though she is not tall there is something heroic in her structure. 
..
Они говорят на многих языках... Анна, черноглазая, черноволосая, является лидером в их жизни, как в их танцах. Она практична, она всегда планирует. У неё есть способ сказать «Мы, дети», и её голос несёт большую власть. И она очень красивая, красиво сделанная, с самым изысканным моделированием подбородка, шеи и плеч. Хотя она не высокая, в её структуре есть что-то героическое.

All of them are rather small, surprisingly fragile to see after their dancing, which leaves the impression of long bodies. Lisa of the famous leapings, and Margot, both unusually slender, are still more delicate in repose than in motion .... Erica is the youngest, a quiet dark-eyed child, who looks upon the world with great solemnity and on rare occasion smiles. 
..
Все они довольно маленькие, удивительно хрупкие, если увидеть их после их танца, который оставляет впечатление длинных тел. Лиза знаменита прыжком, и Марго, обе необыкновенно стройные, всё ещё более деликатные в состоянии покоя, чем в движении... Эрика - самая молодая, спокойный темноглазый ребёнок, который смотрит на мир с большой торжественностью и в редких случаях улыбается.

Theresa is to my mind the loveliest of all-a simple maiden with long, blond braids wound round her head. She is complete in her response to music, and when she dances, her face, alight with joy, gives me great pleasure. Waltzing, she is more than anyone like Isadora, lost ecstatic, whirling through an immense quiet .... 
..
Тереза, на мой взгляд, самая прекрасная из всех - простая девушка с длинными светлыми косами, намотанными вокруг её головы. Она полна в своем ответе на музыку, и когда она танцует, её лицо, радостно сияющее, даёт мне огромное удовольствие. Вальсируя, она больше, чем кто-либо, [почти] как Айседора, вызвала восторг, кружась в огромной тишине...

Irma is another very slight girl, perhaps the most distinctive member of the group, in whose mocking grey-eyed face there is mingled wisdom with a mischievous gaiety. She has an amusing wit. She is gifted; the others speak of a singing voice which she, however, has neglected. To see her dance is to have a feeling that some day she may make of herself an actress. . . . 
..
Ирма - ещё одна очень маленькая девочка, возможно, самый характерный член группы, в чьем насмешливом сероглазовом лице смешалась мудрость с озорной веселостью. У неё забавный остроумие. Она одарена; другие говорят о голосовом пении, которым она, однако, пренебрегла. Увидеть её танец - значит почувствовать, что однажды она может сделать из себя актрису...

When Isadora passes, nothing of her will remain but these young girls. After her own dancing they are her greatest contribution to art. They are the mould into which she has struggled to pour her genius. . . . Through their magnificent bodies, Isadora has projected a new ideal of woman's beauty .... Today, Isadora, who assembled and brought them here, is far from them. . . . And today they are making their first large venture unguided by her. From under the protecting wing of genius they emerge to test themselves, to feel their own weight and the space about them. 
Though they are the offerings of Isadora's spirit, each one begins now to measure her lot and her fame alone. 
..
Когда Айседора уйдёт, ничего после неё не останется, кроме этих молодых девушек. После её собственного танца, они являются её самым большим вкладом в искусство. Это литейная форма, в которую она изо всех сил пыталась налить свой гений... Через их великолепные тела Айседора спроектировала новый идеал красоты женщины ... Сегодня Айседора, собравшая и привёзшая их сюда, далека от них... И сегодня они делают своё первое крупное предприятие не управляемое ею. Из-под защитного крыла гения они появляются, чтобы испытать себя, почувствовать собственный вес и пространство вокруг них.
Хотя они являются продолжениями Исадоры, каждая начинает теперь измерять свою судьбу и свою известность в одиночку. 

One engagement led to another and eventually to a transcontinental tour. We also did our bit for various war charities. The major event of this kind was an open-air recital with the Barrere Orchestra for Italian war relief that was staged at Kenilworth, the George Pratt estate in Glen Cove on Long Island Sound. Mr. Pratt, an amateur color photographer, took many pictures of us the week end we stayed with him and his wife. He posed us in graceful attitudes holding aloft garlands of roses or standing among the tall Madonna lilies and among the blue iris reflected in the limpid pool of the sunken garden where we danced. 
..
Одно участие привело к другому и, в конечном итоге, к трансконтинентальному туру. Мы также внесли свою лепту для различных военных благотворительных организаций. Главным событием такого рода был концерт под открытым небом с оркестром Баррере для итальянских военных «Помощь союзников», который был поставлен в Кенилворт, поместье Джорджа Пратта в Глен-Кове на озере Лонг-Айленд. Мистер Пратт, фотограф-любитель, снимающий в цвете, сделал на той неделе много наших снимков, когда мы остались с ним и его женой. Он поставил нас в изящных позах, держащих гирлянды из роз или стоящих среди высоких лилий Мадонны, и среди голубого ириса, отраженного в прозрачном бассейне затонувшего сада, где мы танцевали.

Even while dancing for Allied war relief, I could never quite forget the "other side." In my mind's eye I saw mother living in Germany, now an enemy country and my homeland no more. With a heavy heart, I wondered what her fate might be, for I had not heard from her since America entered the fray. I worried a great deal over her. And then one glorious morning I awoke to the ringing of bells and blowing of whistles. The shrieks of sirens brought me rushing to the window. There, in the street, was the strangest sight. Grown-up people holding hands like children and dancing for joy down the avenue! Then I knew. The war was over, the armistice had been signed. Overcome with long-pent-up emotion and utter relief that the horrible, bloody nightmare was terminated, I sank down on my bed and cried, thanking God for PEACE. That same day, the eleventh of November, I wrote two letters; one to my German mother, the other to my dear foster mother. Weeks later I received answers from both. Mother had survived the holocaust but was very ill. I sent her money and food packages, doing what I could from that distance to help. Isadora wrote from the Riviera Palace Hotel in Nice: 
..
Даже во время танца для подразделений «Помощи союзников в войне», я никогда не могла забыть «другую сторону». Я мысленно увидела, что мать, живущая в Германии, теперь уже это вражеская страна и моя родина. С тяжелым сердцем я подумала, какова может быть её судьба, потому что я не слышала от неё известий, так как Америка вошла в драку. Я много волновалась за неё. И вот однажды, в славное утро, я проснулась от звона колоколов и раздувания свистков. Крики сирен заставили меня броситься к окну. Там, на улице, было самое странное зрелище. Взрослые люди держатся за руки, как дети, и танцуют от радости по проспекту! Тогда я поняла. Война закончилась, перемирие было подписано. Преодолевая сдержанную эмоцию и полное облегчение, что ужасный, кровавый кошмар был прекращен, я опустилась на кровать и заплакала, поблагодарив Бога за МИР. В тот же день, 11 ноября, я написала два письма; одно - моей немецкой матери, другое - моей дорогой приёмной матери. Через несколько недель я получила ответы от обоих. Мать пережила холокост, но была очень больна. Я отправила ей деньги и пакеты продуктов, делая то, что могла, с этого расстояния, чтобы помочь. Айседора написал из отеля Дворец Ривьера в Ницце:

Dearest Irma, If you knew how happy it makes me to receive letters from you, you would all write oftener. Now you must admit I am a good prophet-since the beginning I predicted the Republic of Germany. What good news! And think how wonderful, for you all can now hope to dance the Marche Lorraine at Munich! I started bravely to make a tour of the French provinces but after three evenings was stopped by the Grippe closing all the theatres so have come back to Nice where, as usual, am living on Hopes. 
..
Дорогая Ирма. Если бы ты знала, как я рада получать от вас письма, вы бы все писали чаще. Теперь вы должны признать, что я хороший пророк - с самого начала я предсказывала Республику Германия. Какие хорошие новости! И подумайте, как замечательно, ведь вы все можете теперь надеяться танцевать Лорейн Марке в Мюнхене! Я начала смело совершать поездку по французским провинциям, но, после трех вечеров, Грипп остановил все театры, поэтому я вернулась в Ниццу, где, как обычно, живу на Хопес.

I think now, if you wish it, I can arrange for you all to join me very soon. Passports etc., will be simplified. 
I have given up writing to Elizabeth and Augustin as they never answered even once-it is true many letters are lost. Tell me your plans, how far is your tour booked and what prospects, and send me your programmes. Everything you are doing interests me. I have the promise of a beautiful large hall to work in here. Perhaps you would all like to come in the spring? But tell me frankly your ideas and wishes. 
..
Я думаю, теперь, если вы этого пожелаете, я могу договориться, чтобы вы все присоединились ко мне очень скоро. Паспорта и т.д., будут упрощены. 
Я отказалась от написания Елизавете и Августину, поскольку они никогда не отвечали ни разу - правда, многие письма потеряны. Расскажите мне о ваших планах, как далеко забронирован ваш тур и какие перспективы, и пришлите мне свои программы. Меня интересует всё, что вы делаете. У меня есть обещание прекрасного большого зала, чтобы работать здесь. Возможно, вы все хотели бы прийти весной? Но скажите мне откровенно ваши идеи и пожелания.

It is a beautiful morning the sun is sparkling on the sea and warm. I take long walks by the sea and my heart goes over to you. Do write me news of all our friends. . . . If you were here we would study the 9th Symphony [of Beethoven] to celebrate the Peace. Here is a kiss of Peace and Hope for each of you. With all my love-
Isadora 
..
Это прекрасное утро, когда солнце сверкает на море и тепло. Я долго гуляю по морю, и моё сердце подходит к вам. Напиши мне новости всех наших друзей... Если бы вы были здесь, мы бы изучили 9-ю симфонию Бетховена, чтобы отпраздновать мир. Вот вам поцелуй мира и надежды для каждого из вас. При всей моей любви -
Айседора

Our reunion had to be postponed for more than a year. We girls had contracts for a second tour. During the season of 1919-1920 our tour brought us all the way across the country to California, Isadora's birthplace. She had been born in San Francisco, and that lovely city exerted a special appeal for her pupils. We tried to dance our very best at our first matinee at the Columbia Theatre to make her fellow Californians proud of us. We must have succeeded, for Redfern Mason of the San Francisco Examiner wrote: One goes to see these six girls in a mood that has a note of reverence in it. During the trials of the war they have not yielded to the voice of those who would commercialize their art. They have closed their ears to the gilded seduction of vaudeville. Their ideal has remained inviolate and uncheapened. . . . 
..
Наше воссоединение пришлось отложить на год. У девушек были контракты на второй тур. В течение сезона 1919-1920 годов наш тур привёл нас по всей стране в Калифорнию, где родилась Айседора. Она родилась в Сан-Франциско, и этот прекрасный город обратил особое внимание на своих учеников. Мы старались танцевать на нашем первом ужине в Театре Колумбии, чтобы заставить своих коллег из Калифорнии гордиться нами. Мы, должно быть, добились успеха, поскольку Редферн Мейсон из Сан-Франциско Экзаменатор писал: «Каждый хочет увидеть этих шестерых девочек в настроении, в котором есть почтение в нём. Во время испытаний войны они не уступили голосу тех, кто будет коммерциализировать своё искусство. Они закрыли свои уши всем золотым обольщением водевиля. Их идеал осталась неприкосновенным и неприступным...

Gluck, Chopin and Schubert; that is the lyre of three chords from which they drew their inspiration .... The Chopin group brought out the personality of each individual dancer. Anna danced a mazurka and a valse. Irma gave us the "Minute Valse." In another life I think she danced at the Feast of Reason during the French Revolution. She has the tenseness and clean-cut emotional suggestiveness of Yvette Guilbert. 
..
Глюк, Шопен и Шуберт; это лира из трёх аккордов, из которых они черпали вдохновение ... Группа Шопена выявила индивидуальность каждого танцора. Анна танцевала мазурку и вальс. Ирма дала нам «Вальс Минутку». В другой жизни, я думаю, она танцевала на Празднике Разума во время Французской революции. У неё есть напряженность и чистота эмоциональной выразительности Иветт Гильберт.

Lisa of the golden locks is kin to Undine of romantic legend. In the Schubert dances we saw the other girls. Nothing is more beautiful than are those Schubert waltzes with their old-time memories and their sentiment of "Heimweh." The girls put their hearts into the dancing and the house simmered with contentment.
..
Лиза из золотых замков, родственник Ундины из романтической легенды. В танцах Шуберта мы видели других девушек. Нет ничего более прекрасного, чем эти вальсы Шуберта с их давними воспоминаниями и их чувством «Тоски по родине». Девочки вложили свои сердца в танцы, и дом кипел от удовольствия.

In the audience was Mrs. Duncan, the mother and first teacher of Isadora, happy to see her daughter's art pulsating and young in another generation. It is wonderful to have revitalized an art and that is what Isadora and her disciples have done .... Today the Isadora Duncan girls dance in Oakland, next Sunday they will again be seen at the Columbia. Not to see them is a misfortune; carelessly to miss them would be a crime. 
..
В аудитории была миссис Дункан, мать и первый учитель Айседоры, счастливая видеть, как искусство её дочери пульсирует и молодеет в другом поколении. Удивительно возродить искусство, и это то, что сделали Айседора и её ученики ... Сегодня девушки Айседоры Дункан танцуют в Окленде, в следующее воскресенье они снова будут замечены в Колумбии. Не видеть их - несчастье; небрежно пропустить их было бы преступлением.

We had not seen Isadora's mother since we were children in Grunewald. She used to sit on the garden steps in the pale northern sun and tell us about her home-California; of the abundance of flowers and fruit growing there, and the glorious hot sun shining every day, and of her longing to go back. "Some day you will go there and love it too," she said. Her prediction had now come true. She seemed happy to see us. A very ancient lady then, she nevertheless accepted with pleasure when we invited her and her Norwegian companion (who in the old Grunewald days had been our governess for a while) to spend the two weeks of Christmas with us at the St. Francis Hotel. 
..
Мы не видели мать Айседоры с того времени как мы были детьми в Грюневальде. Она сидела на ступенях сада в бледном северном солнце и рассказывала нам о своём доме в Калифорнии; - там изобилие цветов и фруктов, и славное горячее солнце сияет каждый день, и про её стремления вернуться туда. «Когда-нибудь вы поедете туда и полюбите его», - сказала она. Теперь её предсказание сбылось. Казалось, она рада нас видеть. Тем не менее, очень пожилая дама, она всё же приняла нас с удовольствием, когда мы пригласили её и её норвежской спутницы (которая в старые времена Грюневальда была нашей гувернанткой некоторое время), чтобы провести две недели Рождества вместе с нами в отеле Святого Франциска.

We received a hearty welcome everywhere in the larger towns of California. The only prudish place was Santa Barbara, where the mayor refused us permission to dance with bare legs. When I think of the bikini suits currently en vogue there, I feel quite proud of having been a martyr for the adoption of a more enlightened attitude by the present generation. Not only that, but considering that we encountered nowhere a real dance audience such as exists nowadays, we Duncan girls can be proud also of having contributed our share toward bringing about a greater appreciation of that art in this country. 
..
Мы получили сердечный прием повсюду в крупных городах Калифорнии. Единственным пренебрежительным местом была Санта-Барбара, где мэр отказал нам в разрешении танцевать с голыми ногами. Когда я думаю о костюмах бикини в настоящее время в моде, я очень горжусь тем, что были мучениками для принятия более просвещенного отношения нынешнего поколения. Не только это, но, учитывая, что мы нигде не встретили настоящую танцевальную аудиторию, такую как существует в наши дни, мы, девушки Дункан, можем гордиться тем, что внесли свой вклад в достижение большей оценки этого искусства в этой стране.

I am not able to recall the many details of our grand tour through the States. I kept a little diary at the time, and a few pages from it may give a better idea of what was involved in such one-night stands as it mostly turned out to be. Our return trip started with the end of the holiday season. 
..
Я не могу вспомнить многие подробности нашего грандиозного тура по Штатам. В то время я вела маленький дневник, и несколько страниц из него могут дать лучшее представление о том, что было вовлечено в такие романы на одну ночь, как это в основном оказалось. Наша обратная поездка началась с окончанием курортного сезона. 

Saturday, Jan. 3, 1920. 
Goodbye California! We are taking 6 o'clock train to Colorado Springs. 
Tuesday, Jan. 6. 
Arrived 1:30 Colorado Springs. Antlers Hotel. A health resort kind of a place. Surprise! Wienold Reiss showed up, he is on his way to paint Blackfoot Indians in Montana. In the evening saw a vaudeville show at the Burns Theatre. 
Wednesday, Jan. 7.
A nice day. Took a motor drive out to the Garden of the Gods, huge, red water-washed rocks in various shapes of corrosion. 8:30 performance at the Burns Theatre. A very small but select audience. 
Thursday, Jan. 8. 
A magnificent day, snow on the mountains and sunshine. Took a train to Denver and arrived at 5 o'clock. Brown Palace Hotel. A horrible place. 8:30 performance at the Auditorium with an enormous stage and a correspondingly large audience. Had supper afterwards at the hotel with Judge Lindsey and his wife. 
..
Суббота, 3 января, 1920 г.
До свидания, Калифорния! Мы отправляемся на поезде в 6 часов до Колорадо-Спрингс. 
Вторник, 6 января.
Прибыли 1:30 в Колорадо-Спрингс. Отель Оленьи рога. Здоровое курортное место. Сюрприз! Появился Винольд Рейсс, он на пути, чтобы нарисовать индейцев Блэкфут в Монтане. Вечером в Вандерском театре было проведено шоу водевиля. 
Среда, 7 января.
Прекрасный день. Поехалb на автомобиле в Сад богов, огромные красные промытые водой камни различной степени коррозии. 8:30 в театре Бернса. Очень маленькая, но избранная аудитория. Четверг, 8 января.
Великолепный день, снег на горах и солнечный свет. Поехали на поезде в Денвер и прибыли в 5 часов. Отель Браун Палас. Страшное место. 8:30 в Аудитории с огромной сценой и соответственно большой аудиторией. После ужин в отеле с судьей Линдси и его женой. 

The Judge, of course, was Ben B. Lindsey of the Juvenile Court, whose ideas about "companionate marriage" caused something of a national sensation when he published them in book form several years later. Our Denver performance seemed to impress him, as it did at least some others of the audience. But we were working against a real handicap. The Denver Times reported the circumstances the next day: 
..
Судьей, конечно же, был Бен Б. Линдси из Суда по делам несовершеннолетних, чьи представления о «сопутствующем браке» вызвали что-то вроде национальной сенсации, когда несколько лет тому назад он опубликовал их в виде книги. Наше выступление в Денвере, казалось, произвело на него впечатление, так же как и на других зрителей. Но мы работали против реального препятствия. Денвер Таймс сообщил об обстоятельствах на следующий день:

Those who did not attend the performance of the Isadora Duncan dancers and George Copeland, pianist, last night at the Auditorium missed a rare combination of the terpsichorean art with that of the musician and deprived themselves of a share in one of the most restful, refreshing evenings that has been offered Denver concertgoers this season. The Lions Club of Denver sponsored the event. . . . 
..
Те, кто не присутствовал на спектакле танцоров Айседоры Дункан и пианиста Джорджа Коупленда, вчера вечером в Аудиториуме, пропустили редкую комбинацию искусства терпсихореев с музыкантом-исполнителем, и лишили себя доли в одном из самых спокойных, освежающих вечеров, которые в этом сезоне были предложены концертмейстерами Денвера. Мероприятие было организовано Клубом Лион Денвера...

The huge stage was so effectively draped and curtained that it gave the impression of unlimited space, and the slender figures stole from its recesses like nymphs slipping thru wondrous woods. So carefully are the dances and the music blended that the portrayal of emotion is absolute and distinctive. One of the most effective was the "March Funebre," by Chopin, in which five of the graceful figures draped in purple robes glide forth in slow, steady rhythm truly typifying a funeral cortege, while one of the figures in a filmy shroud portrays the dead for whom they mourn and the resurrection. . . . 
..
Огромная сцена была настолько эффектно задрапирована и занавешена, что она создавала впечатление неограниченного пространства, а тонкие фигуры украли её ниши, как нимфы, проскальзывающие через чудесные леса. Так тщательно танцы и музыка смешиваются, что изображение эмоций является абсолютным и отличительным. Одним из наиболее эффективных был «Марш-фунебр» Шопена, в котором пять изящных фигур, одетых в фиолетовые одежды, скользят в медленном, устойчивом ритме, по-настоящему типичном для похоронного кортежа, в то время как одна из фигур в склеенном саване изображает мертвых, за которых они скорбят и воскресают...

Unfortunately the Auditorium grew so cold during the performance that it was impossible to sit thru the entire program with any degree of comfort and many left before the end for that reason. One shivered in sympathy for the bare-footed dancers in their filmy attire. 
..
К сожалению, во время выступления аудитория настолько похолодела, что было невозможно отсидеть всю программу с какой-то степенью комфорта, и по этой причине многие ушли до конца. Один из них дрожал от сочувствия к босоногим танцовщицам в их тонких нарядах. 

Friday, Jan. 9.
Judge Lindsey invited us to visit his court this morning. Only Theresa, Margot, and I went. He is presiding over the "Stokes Case." Mrs. Stokes is suing for the custody of her children and she will get custody too if Judge Lindsey wins out. After lunch listened to more Juvenile cases of boys and girls in trouble with the law. Very, very interesting. It gives one a different slant on life. Had dinner with the Judge and his lovely wife. 
..
Пятница, 9 января.
Судья Линдси пригласил нас посетить его суд сегодня утром. Только Тереза, Марго и я пошли. Он ведёт «Дело Стокса». Миссис Стоукс подала в суд на опеку над своими детьми, и также она получит опеку, если победит судья Линдси. После обеда выслушали больше случаев несовершеннолетних мальчиков и девочек, столкнувшихся с проблемой закона. Очень, очень интересно. Это дает другой уклон жизни. Ужинали с Судьей и его прекрасной женой. 

Saturday, Jan. 10. 
The Lindseys invited us to see Trixie Friganza in "Oh Mama!" We met her backstage. She is amusing off as on stage. 
Sunday, Jan. 11. 
The Judge and his wife called on us this morning and drove us up through the mountains covered with snow for a wonderful view down on Denver. We all lunched together at our hotel. Leaving at 8 o'clock for Kansas City. 
Tuesday, Jan. 12. 
Kansas City is a big, sooty town. Had a 3 o'clock matinee at the Schubert Theatre. A lovely audience, very appreciative but we had to rush our performance on account of the Sothern-Marlowe show that followed immediately. 
..
Суббота, 10 января.
Линдсейс пригласил нас увидеть Трикси Фриганзу в «О мама!» Мы встретили её за кулисами. Она забавна, как на сцене. 
Воскресенье, 11 января.
Судья и его жена позвонили нам сегодня утром и отвезли нас через горы, покрытые снегом, для прекрасного вида на Денвер. Мы все собрались вместе в нашем отеле. Отъезд в 8 часов в Канзас-Сити. 
Вторник, 12 января.
Канзас-Сити - большой, закоптелый город. В театре Шуберта был 3-часовой утренник. Прекрасная аудитория, очень благодарная, но нам пришлось спешить с нашим выступлением в связи с шоу Юг-Марлоу, которое последовало сразу же. 

Wednesday, Jan. 14. 
In St. Joseph. All hotels overcrowded because of convention. Had to stop at a second rate Station Hotel. 8:30 performance on a rotten stage. No more St. Joe for me! Tomorrow we dance in Topeka. 
Friday, Jan. 16. 
Arrived late in Newton and on account of a train wreck had to motor over to Hutchinson. 8:30 performance at Convention Hall with a fine, big stage but a very noisy audience. Dogs barking, children screaming, first George made a speech asking them to be quiet and then Anna did the same. 
..
Среда, 14 января.
В Св. Иосифе. Все гостиницы переполнены из-за конвента. Пришлось остановиться на второсортном вокзале отеля. 8:30 выступление на гнилой сцене. Нет больше Святого Джо для меня! Завтра мы танцуем в Топике. 
Пятница, 16 января.
Прибывший поздно в Ньютон и из-за крушения поезда должны были доехать до Хатчинсона. 8:30 в конференц-зале с прекрасной, большой сценой, но очень шумной аудиторией. Собаки лаяли, дети кричали, сначала Джордж произнес речь, прося их успокоиться, а затем Анна сделала то же самое. 

Saturday, Jan. 17. 
Leaving for Wichita on the Interurban. Catastrophe! Found there was a strike on and our stagehands are not allowed to work. The Theatre manager himself and several other gentlemen volunteered to help set the stage (lay the carpet, hang the curtains, set the lights, move the piano) and work during the performance at Forum Hall. For some reason the lights worked only on one side the other pitch darkness but we didn't care the audience was large and most enthusia!'tic. 
..
Суббота, 17 января.
Выезд из Вичита в межгород. Катастрофа! Обнаружили забастовку, и наши сцены не разрешены к работе. Сам менеджер театра и несколько других джентльменов вызвались помочь на сцене (заложить ковер, повесить занавески, установить свет, перенести рояль) и работали во время выступления в зале Форума. По какой-то причине свет работал только с одной стороны, другой в темноте, но нам было всё равно, потому что публика была большой и энтузиастической! 

Sunday, Jan. 28. 
We spent all day in a day coach on the Santa Fe which is invariably late and uncomfortable. Arrived after midnight in Oklahoma City. Hotels had no vacancies-drat those conventions--and so we were forced to spend the night in what looked suspiciously like a disreputable house, dirty as Hell. 
..
Воскресенье, 28 января.
Мы провели весь день в дневном тренинге на Санта-Фе, который неизменно поздно и неудобно. Прибыли после полуночи в Оклахома-Сити. В отелях не было свободных мест - были эти конвенции - и поэтому мы были вынуждены переночевать в том, что выглядело подозрительно, как непристойный дом, грязный, как Ад. 

Monday, Jan. 19. 
A perfectly glorious day, warm and sunny spring-like weather. We decided to enjoy it and rented an open car for an hour's drive to get some fresh air in our lungs after those long train rides and soak up the sunshine. Evening performance at Overhulser (what a name!) Opera House and leaving immediately afterwards for Tulsa, another big "oil town." 
..
Понедельник, 19 января.
Прекрасный славный день, теплая и солнечная весенняя погода. Мы решили насладиться этим и арендовали открытый автомобиль на час езды, чтобы получить свежий воздух в наших легких после этих длинных поездок и понежиться на солнце. Вечерний спектакль в Оверлуссере (какое имя!) Оперном театре и сразу же после этого отправились в Тулсу, ещё один большой «нефтяной город».

One had to be very young and healthy for that kind of a life. The dancing was always a pleasure but oh, those train rides! And the incessant packing and unpacking, since we had no maid and had to do everything ourselves. We always envied George Copeland, whose traveling companion acted as his valet. He went through none of the frenzy of having to change costumes while performing. He always appeared cool and col1ected. His favorite pastime during the interminable train rides consisted in a game of cards; he was also a collector of fine antique jewelry. In the end, he came out far ahead of us girls financially. We had to pay not only our own traveling expenses but his and those of a stage crew of three men. We carted our own decor with us everywhere. 
..
Нужно было быть очень молодым и здоровым для такой жизни. Танцы всегда были удовольствием, но, о, эти едущие поезда! И непрекращающаяся упаковка и распаковка, так как у нас не было горничной и приходилось делать всё самим. Мы всегда завидовали Джорджу Коупленду, чей путешествующий компаньон действовал как его камердинер. Он не прошел через безумие необходимости менять костюмы во время выступления. Он всегда казался крутым и собранным. Его любимое времяпрепровождение во время бесконечных поездок проходило в карточной игре; он также был коллекционером прекрасных античных ювелирных изделий. В конце концов, он, в финансовом отношении, ушел далеко вперёд нас, девочек. Мы должны были оплатить не только наши собственные командировочные расходы, но и его и экипаж из трёх человек. Мы вешали наш собственный декор.

From Tulsa we proceeded to St. Louis, and from there to Ohio, via Hamilton, making large jumps through the Middle West. When we arrived in Detroit on January 27, we discovered to our great annoyance that we had a whole long week to wait before our performance there. A full week's delay meant more expense, and it also increased our impatience to return home as soon as possible. 
..
Из Тулсы мы отправились в Сент-Луис, а оттуда в Огайо через Гамильтон, совершая большие прыжки через Средний Запад. Когда мы прибыли в Детройт 27 января, мы обнаружили наше большое раздражение, что у нас была целая долгая неделя, чтобы ждать начала нашего выступления. Задержка на всю неделю означала больше расходов, а также увеличила наше нетерпение как можно скорее вернуться домой.

Wienold Reiss had been commissioned by Otto Baumgarten, the owner of the new Crillon Restaurant on East Fifty-third Street in New York, to paint our individual portraits. On his way north, he told us that they had been installed in the blue and gray "Duncan Room" at the fashionable restaurant. We were dying to see this, for fame seemed to have caught up with us. 
..
Отто Баумгартен, владелец нового ресторана Криллон на Пятьдесят третьей улице Ист в Нью-Йорке, заказал Уинольду Рейссу нарисовать наши индивидуальные портреты. По пути на север он сказал нам, что они были установлены в сине-серой «комнате Дункан» в модном ресторане. Мы умирали, чтобы увидеть это, потому что слава, казалось, догнала нас.

Wednesday, Jan. 29. 
Snow and very cold here in Detroit and found an influenza epidemic raging. Oh, how I long for sunny California! We shall have to stay at the Tuller Hotel for a week, with nothing to do but go to the movies. They are showing Theda Bara in "The Blue Flame" and "Don't Change Your Husband" with Gloria Swanson and my favorite-Tom Meighan. 
Tuesday, Feb. 3.
Evening performance at the Powers Theatre in Grand Rapids. A sold-out house! Erica became suddenly very sick; we called doctor and he says she has to have her appendix out at once! Erica went to the hospital alone, for the rest of us had to leave for Toledo. Poor Erica! 
..
Среда, 29 января.
Снег и очень холодно здесь, в Детройте, и обнаружили, что бушует эпидемия гриппа. О, как я мечтаю о солнечной Калифорнии! Мы должны будем остаться в отеле Туллер на неделю, и вам нечего делать, кроме как пойти в кино. Они показывают Теду Бару в «Голубом пламени» и «Не меняй своего мужа» с Глорией Свансон и моим любимым Томом Мейганом. 
Вторник, 3 февраля.
Вечерний спектакль в Театре Силвер в Гранд-Рапидс. Аншлаг! Эрика внезапно сильно заболела; мы позвонили доктору, и он говорит, что она должна немедленно пройти осмотр аппеникса! Эрика отправилась в больницу в одиночку, потому что все остальные должны были уехать в Толедо. Бедная Эрика! 

Wednesday, Feb. 4.
Toledo. We received a wire from Erica's doctor. The operation was successful and she is O.K. Gave a performance at Coliseum Hall. It is freezingly cold here and for that reason had not a big audience. 
Thursday, Feb. 5.
In Cleveland at the Hotel Statler. Danced to a sold-out house at the new Masonic Temple with a nice ample stage but, alas, poor lighting. Many of the music critics here are Copeland's friends. 
Saturday, Feb. 7.
The critics wrote only about George; didn't mention us girls at all. Heard from Erica. She is quite out of danger and sitting up in a chair already. I see in the papers that they are having terrible blizzards in New York. Am not too anxious now to return would much rather go back to California. Depart for Utica on Sunday. 
Monday, Feb. 9.
Encountered a heavy snowstorm in Utica. Tonight we are giving our 62nd performance on this trip. Full house and a nice audience. Left for home. 
..
Среда, 4 февраля.
Толедо. Мы получили телеграмму от доктора Эрики. Операция прошла успешно, и она в порядке. Дали представление в зале Колизея. Здесь жутко холодно, и по этой причине не было большой аудитории. 
Четверг, 5 февраля.
В Кливленде в отеле Статлер. Танцевали с аншлагом в новом Масонском Храме с хорошей просторной сценой, но, увы, плохое освещение. Многие из музыкальных критиков здесь - друзья Коупленд. 
Суббота, 7 февраля.
Критики писали только о Джордже; вообще не говорили о нас девушках. Слышала от Эрики. Она совершенно вне опасности и уже сидит в кресле. Я вижу в газетах, что у них ужасные метели в Нью-Йорке. Я не слишком хочу сейчас возвращаться, скорее вернусь в Калифорнию. Вылет в Утику в воскресенье. 
Понедельник, 9 февраля.
В Ютике произошла сильная метель. Сегодня вечером мы даем нашу 62-ю работу в этой поездке. Аншлаг и хорошая аудитория. Осталась дома. 

Tuesday, Feb. 10. 
We arrived an hour late at Grand Central Station. Back at last! Nearly all our friends there to greet us. Gus and Margherita, Stephan, Bill, Arnold, Stuart etc. We all had dinner together in the famous "Duncan Room" at the Crillon. Otto Baumgarten gave us a fine dinner with wine and liqueurs. Grossing seventy-five thousand dollars on this tour we only deposited twelve thousand to our credit at the Guaranty Trust.
..
Вторник, 10 февраля.
Мы приехали на Центральный вокзал на час позже. Наконец-то! Почти всех наших друзей там поприветствовали там. Гас и Маргерита, Стефан, Билл, Арнольд, Стюарт и т.д. Мы все обедали вместе в знаменитой «комнате Дункан» в Крильоне. Отто Баумгартен дал нам прекрасный обед с вином и ликерами. Получив чистый доход в семьдесят пять тысяч долларов в этом туре, мы сдали только 12 тысяч долларов на наш кредит в Гарантийный фонд.

We rented a small furnished apartment on West Fifty-eighth Street near the Plaza. Our former English teacher from Geneva, Miss Annie von Stockhausen, acted as chaperone. Here we often entertained our various friends for tea, cocktail parties being unknown in those days. We were celebrities in our own right and attracted much attention wherever we went as a group. The fashionable, glossy magazines frequently reproduced our photographs, most of them by Arnold Genthe. Like other attractive young women in the limelight, we too had a number of admirers; some with serious intentions, others not. Of the latter species Isadora, who always acted much as any bourgeois mother toward her adopted daughters, would warn us by saying, "They are men who only care to profit by your youth and give you nothing in return. It sickens me when I think of it and raises my indignation." 
..
Мы арендовали небольшую меблированную квартиру на Уэст Пятьдесят восьмой улице рядом с площадью. Наш бывший учитель английского языка из Женевы мисс Энни фон Штокхаузен выступала в роли сопровождающего. Здесь мы часто развлекали наших разных друзей за чаем, коктейльные вечеринки были неизвестны в те дни. Мы были знаменитостями сами по себе и привлекали много внимания, куда бы мы ни пошли, как группа. Модные глянцевые журналы часто воспроизводили наши фотографии, большинство из них - Арнольд Генте. Как и у другие привлекательные молодые женщины в центре внимания, у нас тоже было множество поклонников; некоторые с серьезными намерениями, другие - нет. Из последних поучений Айседоры, которая всегда действовала так же, как любая буржуазная мать к её приёмным дочерям, предупредила бы нас, говоря: «Это люди, которые только хотят получать прибыль от вашей юности и не дают вам ничего взамен. У меня это вызывает отвращение, когда я думаю, и это вызывает моё негодование».

However, none of us had any immediate plans for marriage. Too immersed in our burgeoning careers, anxious to build a little financial security for ourselves, we were quite content to turn all our efforts in that direction. Everybody made much of us on our return from a successful tour. For a while we led a gay social life, as can be seen from my diary notes: 
..
Однако ни у кого из нас не было планов немедленного вступления в брак. Слишком погрузившись в нашу растущую карьеру, стремясь создать для себя небольшую финансовую безопасность, мы были вполне довольны, что все наши усилия были направлены в этом направлении. Каждая из нас сделала многое из нашего возвращения из успешного тура. Некоторое время мы вели веселую социальную жизнь, как видно из моих дневников: 

Feb. 12. 
We had tea at Stuart Benson's place. Johnny Aubert [Erica's beau from Geneva] is in town. He has already given several piano recitals. We shall hear him on Saturday. 
Feb. 14.
Went over to Brooklyn to hear Johnny Aubert with the Symphony Orchestra, Stransky conducting. A concerto by Grieg. He seems to have put on some weight but otherwise looks the same. He is a good musician and very charming young man, I like him. He is going to dine with us on Thursday, the day Erica returns from Grand Rapids. 
..
12 февраля.
У нас был чай у Стюарта Бенсона. Джонни Обер [франт Эрики из Женевы] находился в городе. Он уже дал несколько фортепианных концертов. Мы услышим его в субботу. 
14 февраля.
Пошли в Бруклин, чтобы послушать Джонни Оберта с Симфоническим оркестром, дирижирование Странский. Концерт Грига. Кажется, он набрал вес, но в остальном выглядит также. Он хороший музыкант и очень обаятельный молодой человек, он мне нравится. Он собирается обедать с нами в четверг, в тот день, когда Эрика возвращается из Гранд-Рапидс.

Sunday, Feb. 15. 
The other girls have all gone to Tenafly for a visit with the Rousseaus and their two little children Marta and Theodore Jr. I have the blues and remained at home. Freddo Sides who works for Alavoine's called and invited me to luncheon. We talked about Isadora, he admires her tremendously. Likes my dancing too. 
..
Воскресенье, 15 февраля.
Остальные девушки поехали в Тенафли с визитом, вместе с Руссоусом и их двумя маленькими детьми Мартой и Феодором младшим. У меня была хандра и я осталась дома. Фреддо Сайдес, который работает на Алавоина, позвонил и пригласил меня на обед. Мы говорили об Айседоре, он восхищается ею. Мои танцы тоже нравятся. 

Feb. 17. 
Expected Johnny for tea but he never showed up. W.R. [Wienold Reiss] came instead. Freddo sent me two seats for the Opera to see the Sakharoffs dance. They used an exact copy of our stage setting. Their dance had no continuity of movement-nothing but poses. 
Feb. 25. 
We all had dinner at Albert Rothbart's. He engaged an Egyptian necromancer to amuse us with tricks evoking spirits, etc. Quite funny. 
Feb. 26. 
I received a lot of flowers for my birthday. Miss Annie served tea. Arnold presented me with a new dance photo of myself. 
..
17 февраля.
Джонни ожидали к чаю, но он так и не появился. Вместо него пришел В.Р. [Винольд Рейс]. Фреддо прислал мне два места в оперу, чтобы увидеть танец Сахарова. Они использовали точную копию нашей сцены. Их танец не имел непрерывности движения - ничего, кроме как позы. 
25 февраля.
Мы все обедали у Альберта Ротбарта. Он привлек египетского некроманта, чтобы развлечь нас трюками, вызыванием духов и т.д. Довольно забавно. 
26 февраля.
Я получила много цветов на день рождения. Мисс Энни подавала чай. Арнольд представил мне новую танцевальную фотографию. 

Feb. 28. 
Gave a children's matinee at 10:30 A.M. over in New Jersey at the Lyceum Theatre with Beryl Rubenstein at the piano. Miss N., the manager, a beast of a woman, spoiled the whole show by insisting on interrupting our dances in order to explain things to the children. When Anna objected she insulted her in front of the audience. Oh, it was dreadful. The stage and lights were pretty awful too and Beryl didn't play too well either-anyhow, what can one expect at ten in the morning! 
..
28 февраля.
Давали детский утренник в 10:30 утра в Нью-Джерси в театре Лицея с Берил Рубенштейном на фортепиано. Мисс Н., менеджер, неприятная женщина, испортила всё шоу, настаивая на том, что нужно прерывать наши танцы, чтобы объяснить всё детям. Когда Анна возразила, она оскорбила её перед аудиторией. О, это было ужасно. Сцена и свет были довольно ужасны, и Берилл тоже не играл слишком хорошо - во всяком случае, чего можно ожидать в десять утра! 

Sunday, Feb. 29. 
Rosenbach, Genthe, the Sigmund Spaeths, came to tea with us here at our diggings. Our primitive way of making tea on a spirit lamp is quite interesting to watch. In the evening we girls had dinner at Billy and Mary Roberts' apartment on East I 8th Street. (How their wooden stairs do creak!) 
..
Воскресенье, 29 февраля.
Розенбах, Гентх, Сигмунд Спаетс, пришли к нам с чаем в наше жилище. Весьма интересно наблюдать за нашим примитивным способом приготовления чая на спиртовой лампе. Вечером мы, девочки, пообедали в квартире Билли и Мэри Робертс на восточной восьмой улице. (Как скрипят их деревянные лестницы!) 

March 1. 
Johnny Aubert played for us tonight at our studio in Carnegie Hall. Bach, Mozart, Schumann and Chopin, very beautifully. He has much improved since we heard him in Geneva .... Tomorrow afternoon we have a dress rehearsal at Aeolian Hall with our conductor Edward Falck. We are going over the orchestra mUSIC. 
..
1 марта.
Джонни Обер играл для нас сегодня в нашей студии в Карнеги-холле. Бах, Моцарт, Шуман и Шопен, очень красиво. Он значительно улучшился, как мы слышали его в Женеве... Завтра днём у нас будет генеральная репетиция в Эолийском зале с нашим дирижером Эдвардом Фальком. Мы перейдем к оркестровой музыке. 

Sunday, March 7.
Rosenbach, Ordinsky, Johnny, Max Eastman and Eugene Boissevain for tea. Afterwards we girls had dinner at Max Eastman's apartment in Greenwich Village that he shares with Boissevain. He recited poems all evening by the fireside. 
March 20. 
Worked at the studio. Gene and Max came around later, and Lisa and I went for a drive with them out to the Bronx Zoo. 
March 12. 
At 8:30 performance at Carnegie Hall with orchestra. A wonderful performance to a capacity house. The audience actually cheered at the end. Supper party at Voisin's with friends afterwards. 
..
Воскресенье, 7 марта.
Розенбаха, Ординского, Джонни, Макса Истмана и Евгения Буассеина пригласили на чай. Потом мы, девочки, пообедали в квартире Макса Истмена в Гринвич-Виллидже, где он делит место с Буассеваном. Весь вечер он читал стихи у камина. 
20 марта.
Работали в студии. Джин и Макс пришли позже, и мы с Лизой отправились с ними в зоопарк Бронкса. 
12 марта.
В 8:30 выступление в Карнеги-холле с оркестром. Прекрасное представление в солидном помещениии. Аудитория действительно приветствовала в конце. Ужин в Везине с друзьями.

The following day all the New York papers carried rave notices. Just for the record, it may not be amiss to quote a few lines. Heywood Broun, writing in the Tribune, said: 
The Isadora Duncan Dancers made their first appearance of this season. . . . They have just got back from the Pacific coast and in the year of absence have made great steps towards artistic maturity .... The program was largely of ensembles from Gluck's Iphigenia, the Schmitt waltzes and a war horse of Johann Strauss's called "Southern Roses." For encores there were Chopin's Polonaise and the Marche Lorraine. 
..
На следующий день все нью-йоркские газеты приносили восторженные отзывы. Просто для записи, возможно, было бы неправильно процитировать несколько строк. Хейвуд Брун, пишущий в Трибуна, сказал:
Танцоры Айседоры Дункан впервые появились в этом сезоне ... Они только что вернулись с тихоокеанского побережья, и за год отсутствия совершили большие шаги в направлении художественной зрелости ... Программа была в основном ансамблями из вальсов Глюка, вальсов Шмитта и военная кавалерия Иоганна Штрауса под названием «Южные розы». На бис были Полонез Шопена и Маршировка Лоррейн.

In the ensemble dancing the personal idiosyncrasies of the dancers were properly subdued, but that Lisa must needs show off her jumping. . . . The dancers in the Gluck Amazon dance and the two encores gave the finest thrill that the present stage in this country can afford. . . . 
..
В ансамблевом танце персональные особенности танцоров были должным образом подчинены, но Лизе, должно быть, нужно было продемонстрировать её прыжки... Танцоры в танце Амазонки Глюка и два вызова на бис дали самые острые ощущения, которые может позволить себе нынешний этап в этой стране...

A capacity audience first applauded, then cheered, then sat motionless at the end of the program till it got more dances. These children, who two years ago were pleading at our doorstep for attention, have gone in with tremendous blessings. Another reviewer, writing under the pseudonym The Listener, observed: 
..
Многочисленная аудитория сначала аплодировала, затем подбадривала, а затем сидела неподвижно в конце программы, пока не получило больше танцев. Эти дети, которые два года назад умоляли нас навестить нас, пошли с огромными благословениями. Другой рецензент, пишущий под псевдонимом «Слушатель», заметил:

Without the aid of Isadora, the Isadora Duncan Dancers have, in a swift, hard working year, become the chief champions of that art which she revived. Today they are undoubtedly its most inspiring interpreters too. Youth, Grace, Beauty, a thorough schooling in aesthetics; a year ago they had all these as their assets. Today they have that one thing more necessary-a power of imagination which enables them to create, actually to create a sheer and independent beauty from out of the moments of their faith-fullest interpretations. 
..
Без помощи Айседоры, танцоры Айседоры Дункан в трудный, тяжелый рабочий год стали главными защитниками этого искусства, которое она оживила. Сегодня они, несомненно, являются его наиболее вдохновляющими переводчиками. Юность, Благодать, Красота, тщательное обучение эстетике; год назад у них были все эти активы. Сегодня у них есть что-то более необходимое - сила воображения, которая позволяет им создавать, на самом деле создавать чистую и независимую красоту из моментов их самых верных интерпретаций.

Carnegie Hall held an audience of amazingly large size on Saturday night to see these young dancers . . . an audience which thundered and thirsted for more through a blue darkness and which found in the dances, both separate and ensemble, to Chopin's music a succession of glowing explanations. No explanation of Chopin alone-for that would be a sorry task to ask of youth-but for life itself and all it hides of poetry and beauty. 
..
В субботу вечером в Карнеги-холле собралась аудитория удивительно больших размеров, чтобы увидеть этих молодых танцоров ... аудитория, которая гремела и жаждала большего в синей темноте и нашла это в танцах, как отдельных, так и ансамблевых, череда ярких объяснений к музыке Шопена. Никакого разъяснения, только Шопен - потому что это было бы печальным заданием для молодежи - но для самой жизни и всего того, что скрывает поэзию и красоту. 

Sunday, March 21. 
Gene has sent me a lovely Java Batik. He and Max invited Lisa and me to lunch at Longue Vue by the river. A sunny day, the first day of spring. Band I heard Jascha Heifetz at Aeolian Hall. We all had dinner together at St. Luke's Place and then went to another concert at the Hippodrome with the Ampico piano . . . 
..
Воскресенье, 21 марта.
Джин послал мне прекрасный Ява Батик. Он и Макс пригласили нас с Лизой на обед в Лонг-Вью у реки. Солнечный день, первый день весны. Я слышала Сашу Хейфец в Эолийском зале. Мы все вместе обедали на площади Святого Луки, а затем отправились на другой концерт на ипподроме с пианино Ампико (American Piano Company, Американская Пианистическая Компания)... 

March 27. 
Margherita and Angus went with us to Boston, at the Copley Plaza. We gave a 3 o'clock matinee at Symphony Hall. Full house, great success. Beryl Rubinstein made good music at the piano for us. Many prominent people in audience including Senator Lodge. Leaving on the midnight train. 
..
27 марта.
Маргерита и Ангус отправились с нами в Бостон, в Копли Плаза. Мы дали 3-часовой утренник в Симфоническом зале. Полный дом, большой успех. Берилл Рубинштейн приготовил для нас хорошую музыку на пианино. Многие видные люди в аудитории, включая Сенатора Лодж. Отправляемся полуночным поездом. 

March 28.
We arrived early in New York on a beautiful day. Had luncheon at the Crillon with Otto, Miss Annie came too. Later we heard Galli-Curci at the Hippodrome. 
Sunday, April 4. 
Left early this morning for Croton with Anna, Lisa and Margot. A nasty, rainy day. Had lunch with Max Eastman at his bungalow and went for a drive afterwards, called on Isabelle and her baby. She is the same as she always was at school. After dinner went up the hill to Dudley Field Malone's house. Had drinks and danced. Motored back late at night. It was fun. 
..
28 марта.
Мы прибыли в Нью-Йорк в прекрасный день. Пообедали у Криллона с Отто, мисс Энни тоже пришла. Позже мы услышали Галли-Курчи на ипподроме. 
Воскресенье, 4 апреля.
Летом рано утром для Кротона с Анной, Лизой и Марго. Жестокий, дождливый день. Пообедали с Максом Истманом в его бунгало и пошли дальше, позвали Изабель и её ребёнка. Она такая же, как и всегда в школе. После обеда поднялись на холм в дом Дадли Фил Мэлоун. Выпивали и танцевали. Выдвинулись поздно ночью. Это было весело. 

April 6. 
Performance at the Metropolitan Opera House with orchestra, danced Symphony by Schubert. A big success. What a thrill it was to dance again at the Met, what memories of our appearances together with Isadora l Had supper party at Reiss' studio in the village.
April 10. 
We received a cable from Isadora. She wants us to come over and work with her in France from June to October on new programs and also give performances. 
..
6 апреля.
Выступление в Метрополитен-опера с оркестром, танцевальная симфония Шуберта. Большой успех. Какое волнение было снова танцевать в «Метро», какие воспоминания о наших выступлениях вместе с Айседорой. Ужин в студии Рейсса в деревне. 
10 апреля.
Мы получили телеграмму от Айседоры. Она хочет, чтобы мы приехали и работали с ней во Франции с июня по октябрь на новых программах, а также давали представления.

Happy in the thought of seeing Isadora again and craving the fresh inspiration working with her would bring us, we girls nonetheless found ourselves in a quandary. Should we accept her offer or decline it? We had several important factors to consider. Knowing our foster mother as well as we did, we had no assurance that she would let us return to the States at the appointed time. Sol Hurok, our new manager, had signed us up for another season, a commitment we intended to keep at all costs. Our newly won emancipation and financial independence had to be maintained, come what might. There was also the question of citizenship papers. Would the State Department allow us to leave? I especially held back from committing myself to this trip abroad. I voiced my doubts to Gus, who wrote his sister: "All the girls are willing to accept your offer. Only Irma is 'holding out.'" 
..
Счастливы мысли о том, что мы снова увидим Айседору и жаждем свежего вдохновения, работая с ней, но мы, девочки, все же оказались в затруднительном положении. Должны ли мы принять её предложение или отклонить его? У нас было несколько важных факторов для рассмотрения. Зная нашу приёмную мать так же хорошо, как и себя, мы не были уверены, что она позволит нам вернуться в Штаты в назначенное время. Сол Хурок, наш новый менеджер, подписал нас на следующий сезон, - обязательство, которое мы намеревались выполнить любой ценой. Наша вновь завоеванная эмансипация и финансовая независимость должны быть сохранены, что бы ни случилось. Был также вопрос о гражданстве. Разве Государственный департамент позволит нам уйти? Я особенно воздерживалась от того, чтобы посвятить себя этой поездке за границу. Я выразила свои сомнения Гасу, который написал его сестре: «Все девушки готовы принять ваше предложение. Только Ирма «воздерживается».

I insisted on a written contract from Isadora, stating the conditions and guaranteeing our release at the end of the season, so we could return in time for our winter engagements. Being a bit psychic, I could not suppress a distinct feeling that, once in Isadora's grip, we would not be able to extricate ourselves. To my utter surprise, she readily agreed to signing a contract with us. But once I held it in my hands, I instantly realized the complete futility of this gesture. It was just a piece of paper. 
..
Я настояла на письменном контракте с Айседорой, заявив об условиях и гарантируя нам освобождение в конце сезона, чтобы мы могли вернуться вовремя к нашим зимним боям. Будучи немного экстрасенсом, я не могла подавить явное чувство, что однажды оказавшись в руках Айседоры, мы не сможем вырваться. К моему полному удивлению, она с готовностью согласилась заключить с нами контракт. Но как только я держала его в руках, я мгновенно осознала полную тщетность этого жеста. Это был просто лист бумаги.

In my diary for May 15, I noted, "Our last performance of the season at Carnegie Hall"-not suspecting in the least what my inner voice kept trying to tell me: namely, that this was indeed the end of the Isadora Duncan Dancers as a group of six. The first link in the chain would be broken by Erica. She and Margot never having been particularly outstanding in the dance, Erica decided to make an end of her own dance career. Her ambition now was to study painting with Wienold Reiss. This she did after a summer vacation in Switzerland. As for myself, little did I dream that with destiny pulling unseen strings, I would not set foot on American soil for many years. Here are the last entries of my diary before I left: 
..
В своем дневнике от 15 мая я отметила: «Наше последнее выступление в сезоне в Карнеги-холле» - нисколько не подозревая, что мой внутренний голос всё время пыталась сказать мне: именно, что это действительно был конец танцовщиц Айседоры Дункан - как группы из шести человек. Первое звено в цепочке будет нарушено Эрикой. Она и Марго никогда не были особенно выдающимися в танце, Эрика решила покончить с собственной танцевальной карьерой. Теперь ей предстояло изучать живопись с Винольдом Рейсом. Это она сделала после летних каникул в Швейцарии. Что касается меня, я мало думала о том, что с судьбой, тянущей невидимые струны, я не ступлю на американскую землю в течение многих лет. Вот последние записи моего дневника до моего отъезда: 

April 20. 
To Baltimore. It is always lovely in Baltimore, but we had a poor house. And this was a Benefit performance for our manager Mr. Hurok at the Lyric Theatre. 
April 21. 
Took an early train to Washington. Gus went with us. Matinee at Poli-Schubert Theatre-an old place but a good house. The audience not quite so enthusiastic as last year. Here we met Mr. F. Howe again former Immigration Commissioner when we landed on Ellis Island. He wants to help us with obtaining passports for France. We have still two years to go before we become citizens. So it is necessary to get special permission in order to leave the country. 
April 22.
It is so lovely in Washington, everything green and in blossom. Went for a long drive into the surrounding country, after a bit of sight-seeing. Leaving on the midnight train for Altoona. Saturday we dance in Lancaster, Pennsylvania. And then home. 
..
20 апреля.
В Балтимор. Это всегда мило в Балтиморе, но у нас был бедный дом. И это было выгодным выступлением для нашего менеджера г-на Хурока в Лирическом театре. 
21 апреля.
Взяли ранний поезд в Вашингтон. Гас поехал с нами. Ужин в Театре Поли-Шуберт - старое место, но хороший дом. Аудитория не так восторженно, как в прошлом году. Здесь мы снова встретили г-на Ф.Хоу, когда-то бывшего комиссара по вопросам иммиграции, когда мы высадились на острове Эллис. Он хочет помочь нам получить паспорта для Франции. У нас ещё есть два года, прежде чем мы станем гражданами. Поэтому для того, чтобы покинуть страну, необходимо получить специальное разрешение. 
22 апреля.
В Вашингтоне так прекрасно, всё зеленое и цветущее. Поехали в долгий путь в соседнюю страну, после небольшого осмотра достопримечательностей. Выезд полуночным поездо до Алтуны. Субботу мы танцуем в Ланкастере, штат Пенсильвания. А потом домой. 

Sunday, May 2. 
Got up early to go to Yonkers by train where Gene and Max met us with their car. We motored over to Connecticut to visit Art Young than back to Croton for lunch, out of doors picnic style. Dudley Field Malone came. He promised to help with the passports. 
..
Воскресенье, 2 мая.
Поехали рано, чтобы отправиться в Йонкерс на поезде, где Джин и Макс встретили нас со своей машиной. Мы отправились в Коннектикут, чтобы посетить Арт Янг, затем обратно в Кротон на обед на открытом воздухе, в стиле пикника. Пришел Дадли Филд Мэлоун. Он пообещал помочь с паспортами. 

May 27. 
Anna returned from her trip to Washington where she had an interview with Secretary of State Polk. He gave her a letter with permission to leave the country only temporarily for the purpose of engagements abroad. So all is well. This is Isadora's birthday. 
May 29. 
Motored out to the U ntermeyer estate in Yonkers to have our pictures taken for Vogue in the Greek Garden by Arnold Genthe. We have another cable from Isadora saying she sent the contracts for us to sign. 
June 22. 
Goodbye America. Sailing at 1 o'clock on the S.S. Leopoldina for France. 
..
27 мая.
Анна вернулась из своей поездки в Вашингтон, где она имела интервью с государственным секретарем Полком. Он дал ей письмо с разрешения покинуть страну только временно для целей заграничных отношений. Так что всё хорошо. Это день рождения Айседоры. 
29 мая.
Двигались в поместье Унтермейер в Йонкерсе, чтобы наши фотографии были сделаны для Вог (Мода) в Греческом саду Арнольдом Генте. У нас есть ещё одна телеграмма от Айседоры, говорящая, что она отправила нам контракты на подпись. 
22 июня.
До свидания, Америка. Отплываем в 1 час на С.С.Леопольдина во Францию.


[211], p.187-197 * DUNCAN DANCER * Demeter and Persephone * 

-=12=-

Demeter and Persephone 
Деметра и Персефона

EVER since she went to Greece in 1904, when she thought of founding a school, Isadora had dreamed of bringing her pupils there some day. Soon after we joined her in Paris, she said, "Let us all go to Athens and look upon the Parthenon. I may yet found a school there." 
..
C тех пор как она поехала в Грецию в 1904 году, когда она подумала о создании школы, Айседора мечтала привезти своих учеников туда однажды. Вскоре после того, как мы присоединились к ней в Париже, она сказала: «Давайте все отправимся в Афины и посмотрим на Парфенон. Возможно, я нашлf там школу».

With the sale of her property at Bellevue-sur-Seine to the French government (something she had been trying to negotiate unsuccessfully for a long time), her dream was to be realized. Her plans called for our departure at the end of July. I remember Paul Poiret giving a fancy farewell party for us with some of his beautiful models at the Oasis Club-a very chic place. As bad luck would have it, that same night poor Anna was stricken with an inflamed appendix. This necessitated a change of plans. 
..
С продажей её собственности в Бельвю-сюр-Сен французскому правительству (это то, о чём она пыталась договориться безуспешно в течение долгого времени), её мечта должна была быть реализована. Её планы привели к нашему отъезду в конце июля. Я помню, как Пол Пуарет давал нам причудливую прощальную вечеринку с некоторыми из его прекрасных моделей в Оазис Клаб - очень шикарном месте. Как бы не повезло, в ту же ночь бедная Анна была поражена воспаленным аппендиксом. Это потребовало изменения планов.

Isadora had to stay, but she sent Lisa and me, chaperoned by Christine Dallies, ahead to Venice. She told us to wait there. The rest, including her friend and pianist Walter Rummel, intended to follow when Anna could make the journey. Once again, exact details of our trip to Italy and Greece escape me, and I must needs consult my faithful diary. 
..
Айседоре пришлось остаться, но она послала нас с Лизой, сопровождаемой Кристин Даллис, вперед в Венецию. Она сказала нам подождать там. Остальные, включая её друга и пианиста Уолтера Руммеля, намеревались следовать, когда Анна могла бы совершить путешествие. Ещё раз, точные подробности нашей поездки в Италию и Грецию убегают от меня, и мне нужно проконсультироваться с моим верным дневником. 

July 31, 1920. 
Departing for Venice tonight via Milano. Arrived on Sunday Aug. 1, in a downpour. To make matters worse I caught a painful cinder in my eye. Eager to catch my first sight of the Queen of the Adriatic, I leaned too far out of the train window completely disregarding the warning below, "E pericoloso sporghesi!" A motorboat whisked us out to the Lido and the Hotel Excelsior. Got only a glimpse and even less because of the cinder which inflamed my eye. But what a mysterious, fascinating place is Venice! 
..
Июль 31, 1920.
Отправляемся в Венецию сегодня вечером через Милан. Прибыли в воскресенье 1 августа в ливень. Что еще хуже, я поймала болезненное попадание паровозной гари в глаза. Стремясь поймать мой первый взгляд на королеву Адриатики, я наклонилась слишком далеко от окна поезда, совершенно не обращая внимания на предупреждение ниже: «Опасная копоть!» Моторная лодка отвезла нас в Лидо и в отель Эксельсиор. Получила только мимолетное впечатление и даже меньше из-за золы, которая воспалила мой глаз. Но какое таинственное, увлекательное место - Венеция! 

Aug. 2. 
Sasha and Dolly Votichenko are also staying at the Lido. Could hardly wait to get back to Venice. St. Mark's is perfectly adorable, the Palais des Doges lovely. I am crazy about Venice and its atmosphere of an operatic stage setting. Had tea at Florian's on the piazza. Did some shopping and had dinner at Bonevechiatti's. Wonderful moonlight ride in gondola along the Grand Canal. 
..
2 августа.
Саша и Долли Вотиченко также находятся в Лидо. Не могла дождаться возвращения в Венецию. Сан-Марко совершенно очарователен, Дворец Дожей прекрасен. Я без ума от Венеции и её атмосферы оперной сцены. Был чай у Флориана на площади. Делала некоторые покупки и ужинала в БоневЧиатти. Замечательная лунная прогулка в гондоле вдоль Большого канала. 

Aug.3. 
Went bathing in the blue Adriatic at Lido Beach directly in front of hotel. After lunch returned to town. Tea at Florian's. Some more shopping and a lengthy promenade around town. Dined again on the little open terrace of Bonevechiatti, an excellent restaurant. The risotto is superb, exactly the way I like it. 
Aug. 5. 
To Venice and stopped at Florian's for an ice cream. Then down the canal to the station to meet Margot and Theresa. The others won't be long in joining us, they said. Anna is rapidly mending. 
..
3 августа.
Пошли купаться в голубой Адриатике на пляже Лидо прямо напротив отеля. После обеда вернулись в город. Чай у Флориана. ещё несколько магазинов и длинная прогулка по городу. Обед снова на небольшой открытой террасе БоневЧиатти, отличный ресторан. Ризотто превосходно, точно так, как мне нравится. 
5 августа.
В Венецию, и остановились у Флориана за мороженым. Затем вниз по каналу на станцию, чтобы встретиться с Марго и Терезой. Они не будут долгое время присоединяться к нам, сказали они. Анна быстро поправляется.

Aug. 7. 
Visited the church of San Marco and the Palais des Doges. At Florian's as usual. We expected Isadora today but no sign of her yet. 
Sunday, Aug. 8.
They came today. We all went bathing together except Anna who still looks frail and very pale. Isadora invited me for a gondola ride. We dined at the Danieli and watched the Tom bola on the piazza afterwards. She appeared to be in a state of shock. Very taciturn and morose. It seems she and the Archangel [Walter Rummel] had a serious quarrel. 
.. 
7 августа.
Посетили церковь Сан-Марко и Дворец Дожей. У Флориана, как обычно. Мы ожидали Айседоры сегодня, но её пока нет. 
Воскресенье, 8 августа.
Они прибыли сегодня. Мы все купались вместе, кроме Анны, которая всё ещё выглядит хрупкой и очень бледной. Айседора пригласила меня на поездку на гондоле. Мы пообедали у Даниэли и после этого наблюдали за Томом Болой на площади. Казалось, она в шоке. Очень молчаливый и угрюмый. Кажется, она и Архангел [Уолтер Руммель] провели серьезную ссору. 

Aug. 10. 
Who would surprise us today but George Copeland and his friend Arthur. Both have been in Venice for weeks. We introduced him to Isadora since they had not met before. We invited them to luncheon. There is dancing on the terrace tonight. George made a date with us for tomorrow's lunch at Vapois in Venice including Sasha, Dolly and Isadora. 
..
10 августа.
Кто был сюрпризом сегодня, - Джордж Коупленд и его друг Артур. Оба были в Венеции в течение нескольких недель. Мы познакомили их с Айседорой, так как они не встречались раньше. Мы пригласили их на обед. Сегодня вечером на террасе танцуют. Джордж отправился с нами на завтрашний обед в Вапоис в Венеции, включая Сашу, Долли и Айседору. 

Friday, Aug. 13. 
Unlucky Friday! And how!! Seems that Anna and the Archangel have fallen in love. Isadora is awfully jealous. She made us all move to the Danieli, forsaking the Excelsior and the Lido. I told Christine: "Cette histoire avec Anna et l' Archangel est vraiement embetante. ll parait qu' elle est amoureuse de lui, mais lui aime encore beaucoup Isadora. Grande tragedie!" 
..
Пятница, 13 августа.
Невероятная пятница! И как!! Кажется, что Анна и Архангел влюбились. Айседора ужасно ревнива. Она заставила всех перебраться к Даниэли, оставив Эксельсиор в Лидо. Я сказала Кристине: «Эта история с Анной и Архангелом действительно раздражает. Кажется, она любит его, но Айседора тоже до сих пор очень любит его. Великая трагедия!» 

Aug. 14. 
After a good luncheon at our favorite place-Bonevechiatti-we went, accompanied by Sasha to show us the way, to the famous Fortuni Shop. We each bought a different color dress. Mine is rose-colored. I love it. 
..
14 августа.
После хорошего завтрака в нашем любимом месте - Боневехиатти - мы пошли вместе с Сашей, чтобы показать нам дорогу к знаменитому магазину Фортуни. Мы каждая купили разные цветные платье. Мне розовое. Я люблю это.

The pleated Fortuni gown came into existence in 1910, when Signor Fortuni designed the first one for Isadora, in the hope she would display it in her performances and help to make him famous. She did not, however, consider his gowns suitable for dancing professionally, and never wore one on the stage. She did invariably wear them at home or to parties and frequently was photographed in one of Fortuni's creations made of fine India silk, often gold-stenciled and with Venetian beads along the sides. 
..
Гофрированное платье Фортуни появилось в 1910 году, когда Синьор Фортуни создал первое для Айседоры, в надежде, что она представит его на своих выступлениях и поможет сделать его знаменитым. Однако она не посчитала свои платья подходящими для профессиональных танцев и никогда не носила их на сцене. Она неизменно носила их дома или на вечеринках и часто фотографировалась в одном из творений Фортуни, выполненном из прекрасного индийского шелка, часто с золотым рисунком и с венецианскими бусами по бокам.

It amused us to see how the gowns were twisted together and tied with a belt-an exact imitation of the way we treated our dance tunics. To achieve the same pleated effect observed on Greek statuary, we started out by sprinkling the tunics with water. Two girls then got hold of the ends, folding one tiny pleat upon the other, and then gave the whole thing a twist, held together by a ribbon. This had to be repeated after each performance, so the tunics would be in proper shape for the next one. With so many tunics involved, it was a laborious and patience-demanding process. Isadora herself taught us this trick. She must also have shown it to Fortuni, who invented a secret process to keep the gowns artificially though not permanently pleated. 
..
Это забавляло нас, когда мы видели, как платья были скручены вместе и перевязаны поясом - точное подражание тому, как мы относились к нашим танцевальным туникам. Чтобы достичь такого же складчатого эффекта, наблюдаемого в греческой скульптуре, мы начинали с опрыскивания туники водой. Затем две девушки схватывали концы, сложив одну крошечную складку на другую, а затем всё закреплялось лентой. Это нужно было повторять после каждого выступления, поэтому туники были в правильной форме для следующего [выступления]. С таким большим количеством туник, это был трудоемкий и терпеливый процесс. Сама Айседора научила нас этому трюку. Она также должна была показать это Фортуни, который изобрел секретный процесс, чтобы сохранять [структуру] платья искусственно, хотя и не надолго.

We girls always longed to own one of these long, clinging tunics that give women the beauty of archaic Greek statues. Only now could we afford to buy them. We soon discovered their one big flaw. It was absolutely fatal to sit down in these gowns-the pleats all disappeared! If I may be allowed a bad pun: an un-fortuniate situation, indeed, which permanent pleating corrects in modern dresses. 
Society ladies with an artistic bent eventually took up the fad of wearing Fortuni dresses, another instance of the influence exerted by Isadora Duncan on the world of fashion. 
..
Мы, девочки, всегда жаждали иметь одну из этих длинных, цепляющихся туник, которые придают женщинам красоту архаичных греческих статуй. Только теперь мы можем позволить себе их купить. Вскоре мы обнаружили их один большой недостаток. Было совершенно смертельно сесть в этих халатах - складки исчезали! Если мне может быть позволен плохой каламбур: действительно неудобная ситуация, которую в современных платьях исправляет постоянная складка (плиссировка).
Общество дам с художественным уклоном в конце концов начали носить модные платья Фортуни, что было ещё одним примером влияния Айседоры Дункан на мир моды. 

Monday, Aug. 16. 
After luncheon we rented a gondola for the Lido where we met Isadora. At sunset we returned and had dinner on Isadora's balcony at the Hotel Britannia. Steichen arrived tonight. We are getting ready to leave for Greece tomorrow. 
Aug. 17. 
We got up at six A.M. only to find that all the motorboats are on strike. Were obliged to rent gondolas with all our baggage and row way out into the middle of the harbour in order to board the Austrian vessel, S.S. Canonia. Luckily it was a lovely warm day. The Adriatic's deep blue color is quite startling to see after the dull, muddy waters of the canal. 
..
Понедельник, 16 августа.
После обеда мы арендовали гондолу для Лидо, где мы встретили Айседору. На закате мы вернулись и поужинали на балконе Айседоры в отеле Британия. Штайнэн прибыл сегодня вечером. Мы собираемся завтра отправиться в Грецию. 
17 августа.
Мы встали в шесть утра, чтобы обнаружить, что все моторные лодки объявили забастовку. Мы, со всем нашим багажом, были вынуждены арендовать гондолы и прокладывать путь в середину гавани, чтобы сесть на австрийское судно Канония. К счастью, это был прекрасный теплый день. Глубокий синий цвет Адриатики довольно поразителен, когда видишь такое после тусклых, грязных вод канала. 

Aug. 18. 
Reached Bari late in the day. A hot little town. Had dinner and went to the hot little theatre where we saw a Neapolitan group of actors perform a completely incomprehensible play with all the exaggerations of a Polichinelle show. Didn't like it. Tomorrow we expect to reach Brindisi. 
Aug. 19. 
Brindisi looks exactly the way I remembered it from my last visit on our way to Egypt. Same old place with same old stairs leading up to an uninteresting town. 
Aug. 20. 
Stopped at Corfu for a few hours, visited the former German Kaiser's villa-the Achillion. Wonderful view from up there. The sea so blue and the islands in the distance like rosy clouds. 
..
18 августа.
Дошли до Бари в конце дня. Горячий городок. Пообедали и отправилимь в горячий маленький театр, где мы увидели, как неаполитанская группа актёров исполняет совершенно непонятную пьесу со всеми преувеличениями шоу Поличинелле. Не понравилось. Завтра мы ожидаем достичь Бриндизи. 
19 августа.
Бриндизи выглядит точно так, как я это помню, с моего последнего визита по дороге в Египет. Это же старое место с той же старой лестницей, ведущей в неинтересный город. 
20 августа.
Остановившись на Корфу в течение нескольких часов, посетили бывшую немецкую кайзерскую виллу - Ахиллион. Прекрасный вид оттуда. Море такое синее и острова вдали, как румяные облака. 

Sunday, Aug. 22. 
Passed the Isthmus of Corinth very early in the morning. At high noon in ferocious heat set foot on Attic soil. Landed at Piraeus and immediately motored out to Falerone near the sea. Not much of a place. I didn't care for it nor did the other girls. We returned to Athens and engaged rooms at the Grande Bretagne. The ones that face the square and open into a long balcony-terrace. Isadora occupied the end suite on the right. At the Zappeion Garden we bought the fragrant white jasmine blossoms for our hair from the boy flower vendors who followed us-shouting with shrill, high voices: "Smeen! Smeen!" until we gave in. Had a gay dinner there. Greek food-caille aux riz, black olives, stuffed eggplant washed down with Resin wine and to the accompaniment of Greek zither music. Afterwards looked at the Temple of Zeus in the moonlight. Beautiful! 
..
Воскресенье, 22 августа.
Прошли перешеек Коринфа очень рано утром. В полдень при свирепой жаре ступили по аттической почве. Приземлились в Пирее и сразу же отправились к Фалерону у моря. Не так много места. Меня и других девушек это не взволновало. Мы вернулись в Афины и заняли комнаты в Гранд-Бретани. Те, которые стоят на площади и открываются в длинную балконную террасу. Справа Исадора заняла конечную квартиру. В саду Заппейон мы купили ароматные белые цветы жасмина для наших волос, у продавцов цветов, мальчишек, которые следовали за нами, крича с пронзительными высокими голосами: «Смиин! Смиин!» пока мы не сдались. Там был весёлый ужин. Греческое меню - рисовый перепел, черные оливки, фаршированные баклажаны, запиваемые смолистым вином и под аккомпанемент цитра греческой музыки. Затем посмотрели на Храм Зевса в лунном свете. Красиво! 

Aug. 23. 
I forgot to record yesterday that the first thing Isadora did after we unpacked at the hotel was to show us Copanos, the Greek house she started to build in 1904 when she first visited Athens. It was never finished and only one room has a roof over it. There is no water, and goats were stabled here, by the looks of things. She wants to have it cleaned and to furnish it with a grand piano for a studio. What optimism. The heat is atrocious, I nearly succumbed to it. Only the marvelous view of the Acropolis opposite made it all worth while. 
..
23 августа.
Я забыла записать вчера, что первое, что сделала Айседора после того, как мы распаковали вещи в отеле, это показала нам Копанос, греческий дом, который она начала строить в 1904 году, когда впервые посетила Афины. Он никогда не заканчивался [строительство], и только одна комната имела над ним крышу. Не было воды, и здесь были пристанище для коз, судя по всему. Она захотела, чтобы она (эта комната) была очищена и снабдила её роялем для студии. Какой оптимизм. Жара ужасна, я почти поддалась ей. Только чудесный вид Акрополя напротив сделал всё это стоящим.

Aug. 24. 
Modern Athens is not particularly attractive, I noticed going shopping. Saw some lovely Amazon statues at the National Museum. Isadora and the rest went up to the Acropolis to look at the Parthenon. I refused to go. She was displeased. I intend to wait till there is a full moon and, if possible, go up there alone. At a moment like that I don't relish crowds. 
..
24 августа.
Современные Афины не особенно привлекательны, я заметила, когда ходила по магазинам. Видела несколько прекрасных статуй Амазонок в Национальном музее. Айседора и остальные поехали в Акрополь, чтобы посмотреть на Парфенон. Я отказалась ехать. Она была недовольна. Я намереваюсь дождаться полнолуния и, если возможно, идти туда одной. В такой момент я не люблю толпы. 

Aug. 27. 
Full moon! As luck would have it, the nice young man I met on the boat coming to Greece called on me after dinner. He asked me to see the Parthenon by moonlight. By a strange coincidence, no other visitors were up there. 
Overcome himself by the glorious sight, he let me wander off in silence as I wanted to be alone. An unearthly vision of beauty -no words can describe it. In the moonlight the marble shimmered snowy white, the way it must originally have appeared. Its daytime color is orange. 
..
27 августа.
Полнолуние! Как повезло, хороший молодой человек, которого я встретила на лодке в Грецию, позвал меня после обеда. Он попросил меня увидеть Парфенон в лунном свете. По странному совпадению никаких других посетителей не было.
Преодолевая себя славным зрелищем, он позволил мне бродить молча, так как я хотела побыть одна. Неземное видение красоты - никакие слова не могут это описать. В лунном свете мрамор мерцал снежно-белым, как он должен был первоначально появиться. Его дневной цвет оранжевый.

Early this morning, Isadora, showing herself very restless, suddenly ordered an open touring car. She invited Edward [Steichen], Lisa, Margot and myself to accompany her on a trip to Aulis and Chalcis. We rushed northward raising a cloud of dust behind us. Coming down the mountain near the island of Euboea we stopped to gaze at one of the most surprisin~Iy beautiful views in the world-the seashore of Chalcis. There, in Euripides' legend, Iphigenia and her handmaidens played on the shore. How often, in our imagination, had we simulated their Attic games there in our dances to the music of Gluck! What a thrill actually to see it there below us in the sunlight. Were in time for luncheon at the hotel. In the evening walked along the shore where Iphigenia and her maidens trod of yore. Had a nice dinner at San Stephan by the sea. 
..
Этим утром рано Айседора, повела себя очень беспокойно, вдруг приказала открыть гастрольный автомобиль. Она пригласила Эдварда [Стейхена], Лизу, Марго и меня, чтобы сопровождать её в поездке в Аулис и Халкиду. Мы бросились на север, поднимая облако пыли позади нас. Спустившись по горам у острова Эвбея, мы остановились, чтобы посмотреть на один из самых удивительных видов света в мире - на побережье Халциса. Там, в легенде Еврипида, Ифигения и её служанки играли на берегу. Как часто в нашем воображении мы моделировали свои аттические игры в наших танцах на музыку Глюка! Какой трепет, на самом деле, увидеть его там, под нами, на солнце. Были вовремя для завтрака в отеле. Вечером гуляли вдоль берега, где Ифигения и её девы бродили давным-давно. Приятный обед в Сан-Стефане у моря. 

Aug. 30. 
Continued down the coast to view the Temple and Theatre of Dionysos. Just a few stones left, and overgrown with vegetation. Steichen, having forgotten in the hurry of sudden departure to bring his camera along, asked me to lend him my little Brownie. He snapped a few pictures of us three girls and Isadora in the ancient theatre. 
After lunch we motored back to Athens via Thebes. There is great excitement in Athens over the arrival of Venizelos. We watched him pass from the hotel balcony.
..
30 августа.
Продолжили вниз по побережью, чтобы осмотреть храм и театр Диониса. Осталось всего несколько камней, заросших растительностью. Стейхен, забыв в спешке внезапного отъезда взять свою камеру, попросил меня одолжить ему моего маленького Брауни. Он щелкнул несколько фотографий нас троих девушек и Айседору в древнем театре.
После обеда мы отправились обратно в Афины через Фивы. В Афинах происходит большое волнение по прибытии Венизелоса. Мы смотрели, как он прошел с балкона отеля.

The month of August had passed pleasantly. But in September all sorts of unpleasant things occurred. To begin with, Theresa had a nearly fatal sunstroke. I nursed her day and night applying cold compresses over her feverish body till a doctor could be summoned, it being a holiday. He said my treatment saved her life. Then Anna had to go to the hospital with an infection and Margot, too, was unwell. Lisa caught a bad cold, and later I myself came down with a strep throat. The Greek doctor told me to gargle with lemon juice. Isadora suffered mostly from bad humor on that never-to-be-forgotten trip to Greece. 
..
Август прошел приятно. Но в сентябре произошли всевозможные неприятные вещи. Для начала у Терезы был почти смертельный солнечный удар. Я кормила её день и ночь, применяя холодные компрессы над её лихорадочным телом, пока не вызвали врача, это был праздник. Он сказал, что моё лечение спасло ей жизнь. Затем Анна должна была пойти в больницу с инфекцией, и Марго тоже нездоровилось. Лиза простудилась, и позже я сама свалилась с горлом. Греческий врач сказал мне полоскать горло лимонным соком. Айседора страдала в основном от плохого настроения в этой никогда не забываемой поездке в Грецию.

So it happened that she only started to work with us on September 25, in the Zappeion Museum, where the government provided her with a large hall. Three years had elapsed since last we worked together. She started on the Seventh Symphony of Beethoven, parts of which we knew and had performed with her in New York. Following that, she taught us the Scherzo of Tchaikowsky's Sixth. Two weeks before we began to work with her, she told us quite frankly that she opposed our return to the States. This was my turn to say to the other girls, "I told you so!" It did not exactly come as a surprise to me. Several days later, when we failed to show up in New York on the prescribed date, we received a cable from our American manager. He threatened us with breach of contract and heavy costs. Lisa and I offered to come immediately, but he wanted all six or none. A huge argument resulted with Isadora. I suggested quite logically, so it seemed to me, in order to evade a lawsuit, that we fulfill our contract and then return to her. But she would have none of this. 
"I did not bring you up and teach you my art, only to have you exploited by theatrical managers," she admonished us. 
..
Так получилось, что она начала работать с нами только 25 сентября в Музее Заппиона, где правительство предоставило ей большой зал. Прошло три года с тех пор, как мы работали вместе. Она начала Седьмую симфонию Бетховена, часть которой мы знали и выступали с ней в Нью-Йорке. После этого она научила нас Скерцо Чайковского. За две недели до того, как мы начали работать с ней, она откровенно рассказала нам, что она против нашего возвращения в Штаты. Это была моя очередь сказать другим девушкам: «Я же говорила!» Это не стало для меня неожиданностью. Несколько дней спустя, когда мы не смогли появиться в Нью-Йорке в назначенный день, мы получили телеграмму от нашего американского менеджера. Он угрожал нам нарушением контракта и большими расходами. Мы с Лизой предложили немедленно приехать, но он хотел всех шести или никого. Огромный спор привел к Айседоре. Я предположила вполне логично, как мне казалось, что для того, чтобы уклониться от судебного процесса, мы выполним наш контракт, а затем возвратимся к ней. Но у неё не было [в мыслях] ничего из этого.
«Я вас не воспитывала и не учила своему искусству, только чтобы вас эксплуатировали театральные менеджеры», - предупредила она нас. 

She wanted us to perform only under her guidance and to help her found a school for a thousand children in Greece. Most of the other girls had meekly given in to her wishes. I made the big mistake of growing more obstinate and infuriated by the minute. And when I do, I am bound to say almost anything. This unreasonable attitude of hers aroused all my ire. In the heat of the argument, which developed into an angry dialogue, the other girls not saying a word, I really lost my temper. She said I had an ugly Broadway spirit and if I felt that way I had better return to America. With that, I stormed out of her suite and rushed straightaway to the steamship office, still smarting from the verbal blows. Back at the Hotel d'Angleterre, where we girls lived, I sat down and tried to be calm. My anger is soon spent; I seldom harbor grievances for long. I regretted the vehemence of my unguarded utterances. On calmer judgment, I sat down and wrote her a letter, trying to explain my motives and all those things one really can't explain, that remain the secrets of a human heart. 
..
Она хотела, чтобы мы выступали только под её руководством и помогли бы ей основать школу для тысячи детей в Греции. Большинство других девушек смиренно подчинялись её желаниям. Я совершила большую ошибку, став более упрямой и взбешенной на некоторое время. И когда со мной такое происходит, я обязана сказать почти всё. Это ее неразумное отношение вызвало весь мой гнев. В разгар спора, который разразился сердитым диалогом, другие девушки не произнесли ни слова, а я действительно разозлилась. Она сказала, что у меня есть уродливый дух Бродвея, и если бы я чувствовала его, то мне лучше вернуться в Америку. С этими словами я выбежала из её апартаментов и сразу же бросилась в офис парохода, всё ещё ощущая боль от словесных ударов. Вернувшись в отель Англетерр, где мы, девочки, жили, я села и попыталась быть спокойной. Мой гнев скоро разошелся; Я редко жалуюсь на обиды. Я сожалела о силе моих неосторожных высказываний. Успокоившись, я села и написала ей письмо, пытаясь объяснить мои мотивы и все те вещи, которые действительно невозможно объяснить, которые остаются секретами человеческого сердца. 

Hotel d'Angleterre, Athens, Sept. 30, 1920. 
Dear Isadora: I inquired at the steamship office and there is a very good boat sailing for New York on the 10th of October. I think I had better book a passage on it-this will be the most convenient way to get rid of me. I quite understand that a "cheap Broadway spirit" has nothing to do with your art. Because, if that is all you see in me, I should certainly not remain another day with you. 
..
Отель Англетерр, Афины, 30 сентября 1920 года.
Дорогая Айседора: Я спросила в офисе парохода, и 10 октября на Нью-Йорк плывет очень хорошая лодка. Я думаю, мне лучше забронировать место на нём - это будет самый удобный способ избавиться от меня. Я вполне понимаю, что «дешевый дух Бродвея» не имеет никакого отношения к вашему искусству. Потому что, если это всё, что вы видите во мне, я, разумеется, не останусь с вами ни на один день.

Words are futile. I really cannot explain my true nature to you. It is, at times, even too complicated for me. Your art which is the highest expression of all that is pure and divine in man, makes those who practice it-if they are pure at heart-purer. And if they are great-greater. But a spirit that is fundamentally not simple and naive cannot so easily be molded. I cannot change my inner self, nor can you. 
..
Слова бесполезны. Я действительно не могу объяснить вам свою истинную природу. Иногда это слишком сложно для меня. Ваше искусство, которое является высшим выражением всего, что является чистым и божественным в человеке, делает тех, кто его практикует, - если они чисты сердцем, - чище. А если они велики - великими. Но дух, который принципиально не прост и наивен, не может быть так легко сформирован. Я не могу изменить своё внутреннее «я», как и вы.

One thing I am unable to comprehend: How is it that you, with your intelligence and intuition, have not been able correctly to judge my character before? I think it is rather too late now. What a waste and what a crime! For another person might have profited in my stead and been of real help to you. Someone to be proud of, and of real value to you, who could be a fine example to those hundreds who are going to follow. 
..
Одна вещь, которую я не могу понять: как вы, с вашим интеллектом и интуицией, не смогли правильно судить о моём характере раньше? Я думаю, что сейчас уже слишком поздно. Какая утрата и какое преступление! Ибо другой человек мог бы получить выгоду вместо меня и оказал бы вам реальную помощь. Кто-то, кем можно гордиться и кто имеет реальную ценность для вас, кто может стать прекрасным примером для тех сотен, кто будет следовать за вами.

I don't feel I can thank you for what you have done for me, since it has apparently all been in vain. On the contrary, I would rather curse the day you took my hand and led me to your school. Your hand has always pointed upward. This made us sense there is something beyond-something more important than life. And willingly I wanted to be led. Now, you turn around with a frown on your face and point a finger of scorn at me and say that you see into my soul and what you see is . . . Isadora, do you really think you have the eyes of God? 
..
Я не чувствую, что могу поблагодарить тебя за то, что ты сделала для меня, так как, похоже, всё было напрасно. Напротив, я предпочла бы проклинать тот день, когда ты взяла меня за руку и повела в свою школу. Твоя рука всегда указывала вверх. Это заставило нас почувствовать, что есть нечто более важное, чем жизнь. И я охотно хотела, чтобы меня вели. Теперь ты поворачиваешся с хмурым взглядом на лице и направляеешь на меня презрительный палец и говоришь, что ты видишь мою душу, и то, что ты видишь, это... Айседора, ты действительно думаешь, что у тебя есть глаза Бога?

Maybe only very earthly, petty things are obscuring your vision. Perhaps, if you had tried to peer into my soul with a little more understanding, you would truly have been able to see. I am a queer girl, one must take me as I am. If you could have done so, who knows, I might have been of genuine service to you until my death. But I don't believe in sacrifice. You did not sacrifice your life either for the sake of your school. The idea of the school has always been your salvation. In your worst moments of anguish and misery it has been your only joy and inspiration. But it has not been everything in your life! How then can you expect that I should devote mine entirely to the future of the school? 
..
Может быть, только очень земные мелкие вещи скрывают твоё видение. Возможно, если бы ты попыталась заглянуть в мою душу с небольшим пониманием, то ты бы действительно смогла это увидеть. Я странная девушка, надо принимать меня такой, какая я есть. Если бы ты могла это сделать, кто знает, я могла бы быть подлинным служителем тебе до самой смерти. Но я не верю в жертву. Ты не пожертвовала своей жизнью ради своей школы. Идея школы всегда была твоим спасением. В твоих худших моментах мучений и страданий это была твоя единственная радость и вдохновение. Но это не всё в твоей жизни! Как тогда ты можешь ожидать, что я должна полностью посвятить себя будущему школы?

Two days later I received a message delivered by hand: 
Dearest Irma-
I have just received your letter. I can't answer it now but will tomorrow. I think there is a great deal of misunderstanding. At any rate, you must confess that the things you say sometimes would make a saint angry. Whatever you decide and whether you really want to go back to New York or not, please don't doubt of my very great love for you who are to me exactly like my own little girl. And if I become so furious it is only that I want your future to be splendid. I am probably stupid to take the small things you say in earnest. 
I will answer your letter tomorrow. With a kiss and all my love-Isadora 
..
Через два дня я получила сообщение от руки: 
«Дорогая Ирма - 
Я только что получили твоё письмо. Я не могу ответить сейчас, но отвечу завтра. Я думаю, что есть много недоразумений. Во всяком случае, ты должна признаться, что то, что ты говоришь, иногда вызывает злобную сердитость. Независимо от того, что ты решишь и захочешь ли ты вернуться в Нью-Йорк или нет, не сомневайся в моей очень большой любви к тебе, которая для меня тоже самое, что моя маленькая девочка. И если я становлюсь такой яростной, это только потому, что я хочу, чтобы ваше будущее было великолепным. Я, наверное, глупа, чтобы брать во внимание мелочи, которые вы говорите всерьез. 
Я отвечу на твоё письмо завтра. С поцелуем и всей моей любовью - Айседора.

I waited anxiously for her letter, glad that she held no rancor and much comforted by her nice note. When the messenger appeared next day at my hotel, he handed me an envelope that contained not only her letter of explanation but also a picture. The picture was self-explanatory. It portrayed the Greek goddess Demeter, Mother Earth, handing on a torch to her young daughter Persephone, the new life, bringing light to the world. 
..
Я с тревогой ждала её письма, радуясь, что у неё не было никакой злобы и мне была очень приятна её замечательная записка. Когда посланник появился на следующий день в моём отеле, он вручил мне конверт, в котором содержалось не только её объяснительное письмо, но и фотография. Картина была само собой разумеющейся. На ней была изображена греческая богиня Деметра, Мать-Земля, передающая факел её маленькой дочери Персефоне, новой жизни, приносящей свет миру.

Dear Irma-
I answer your letter. In the first place, do not believe the words which were wrung from me in anger by your extraordinary exasperating attitude. Blot out the "Broadway" phrase, it has nothing to do with you or me. And as for "Getting rid of you," it is because you are so precious to me and to my art that I have made such an effort to tell you the real future of the work, which is not for you or me but for the generations to come. 
..
Дорогая Ирма - 
Я отвечаю на твоё письмо. Во-первых, не верь словам, которые были извлечены из меня в гневе твоим необычайно раздражающим отношением. Вычеркни фразу «Бродвей», это не имеет никакого отношения к тебе или мне. А что касается «избавления от тебя», это потому, что ты так дорога мне и моему искусству, что я приложила столько усилий, чтобы рассказать тебе о реальном будущем работы, которая не для тебя или для меня, а для будущих поколений. 

As for sacrifice-take one example. When in December, 1914, Paris Singer said to me, "If you have the courage to start your school now, I will give you the house in Bellevue and 100,000 francs a year to do it with," I hesitated, for the idea of seeing little children at that time meant absolute torture to me. But I answered, "yes," for the thought this opportunity might never come again and it would be a crime to deprive those children. 
No one will ever know what it cost me to teach those children at Bellevue. Often, in the midst of a lesson, I went upstairs and cried with agony, "No, I can't look at them!" But the next day I tried again. 
I think in fact it was this fearful struggle that killed the little Baby that was my only hope. And you know since then I have not been able to look at a child without bursting into tears. And yet, I am willing to take them again and teach them. Is not that sacrifice? 
..
Что касается жертвоприношения - возьми один пример. Когда в декабре 1914 года Парис Зингер сказал мне: «Если у тебя хватило смелости начать свою школу сейчас, я дам тебе дом в Бельвю и 100,000 франков в год, чтобы сделать это», - я колебалась, идея видеть маленьких детей в то время означала для меня абсолютную пытку. Но я ответил «да», поскольку эта возможность может никогда не прийти снова, и было бы преступлением лишиться этих детей. 
Никто никогда не узнает, что мне стоило учить этих детей в Бельвю. Часто, в разгар урока, я поднималась наверх и кричала от агонии: «Нет, я не могу смотреть на них!» Но на следующий день я снова пыталась что-то делать.
Я думаю, на самом деле, именно эта страшная борьба убила маленького ребёнка, который был моей единственной надеждой. И с тех пор, ты знаешь, что я не могла смотреть на ребёнка, не расплакавшись. И всё же я готова брать их снова и учить их. Разве это не жертва?

And such a useless sacrifice, as all Bellevue is gone and the little children that were there have come to nothing. 
I only have a few more years to do it. Won't you help me? Before I die, at least one hundred beings must understand the work and give it to others. 
You irritated me the other day by the stupid things you said until I would have said anything. But my expression and tears often when you dance must have proved to you that I found it beautiful. I want it to be more so and glorious, especially the Beethoven. 
I don't ask any of you to sacrifice all your life for the school. I only want you to give me a part of each year to helping me. The rest of the year you may tour as you like. And above all, I want you to learn the Iphigenie, the Orphee, the Beethoven and all to a state of perfection, or as near it as possible, before dancing it in a theatre. 
Come this morning to work. Forgive anything I have said that wounded you-1 did not mean it. You are for me always my little Irma whom I love most dearly. And I am for you-your friend. 
Isadora 
..
И такая бесполезная жертва, как и весь Белльвью, и маленькие дети, которые были там, ни к чему не привели. 
У меня есть ещё несколько лет, чтобы это сделать. Ты не поможешь мне? Прежде чем я умру, по крайней мере сто существ должны понимать мою работу и уметь отдавать её другим.
Вы раздражали меня на днях глупыми вещами, которые вы говорили, поэтому я была готова сказать что угодно. Но моя экспрессия и слезы часто, когда вы танцуете, должно быть, доказали вам, что я нашла то, что вы делаете красивым. Я хочу, чтобы это было так, и ещё более великолепным, особенно Бетховен.
Я не прошу никого из вас принести в жертву всю свою жизнь за школу. Я только хочу, чтобы вы дали мне часть каждого года, чтобы помочь мне. В оставшуюся часть года вы можете отправиться в турне по своему усмотрению. И прежде всего, я хочу, чтобы вы изучили Ифигению, Орфея, Бетховена и всё остальное до состояния совершенства, или как можно ближе, прежде чем танцевать это в театре.
Приходи сегодня утром на работу. Прости за всё, что я сказала, что ранило тебя... Я не это имела в виду. Ты для меня всегда моя маленькая Ирма, которую я очень люблю. И я для тебя, твой друг. 
Айседора

Dear, dear Isadora: 
I read your beautiful letter and I think if we don't speak to each other we understand each other better. I also want to ask you a hundred times pardon for everything I have said-it must all have been very insulting to you. For there is nothing in this wide world too beautiful that I could say or do to compensate you for all that you have given me spiritually and materially. I do want to aid you in every way possible so that your wonderful idea shall be realized. And on the day we actually see a hundred children dance, I too will shed tears of joy. You are right; we should all agree to work part of the time together as you suggest. I am willing to wait and not perform till we have perfected our work. We look up to you to guide us and let us know when the time has come. 
I want you to know that I love you more than my own mother. I cannot show you my affection but it is all in my heart. 
-Love, 
Irma 
October 1, 1920. 
..
Дорогая, дорогая Айседора: 
Я прочитала твоё прекрасное письмо, и я думаю, что если мы не будем говорить друг с другом напрямую, то мы будем лучше понимать друг друга. Я также хочу попросить у тебя сто раз прощения за всё, что я сказала, - всё это было для тебя очень обидно. Потому что в этом обширном мире нет ничего прекрасного, что я могла бы сказать или сделать, чтобы возместить тебе всё, что ты дала мне духовно и материально. Я хочу помочь тебе всеми возможными способами, чтобы твоя замечательная идея была реализована. И в тот день, когда мы на самом деле увидим, как танцуют сотни детей, я тоже буду проливать слезы радости. Ты права; мы все должны согласиться работать часть времени вместе, как ты предлагаешь. Я готова ждать и не исполнять ничего, пока мы не усовершенствовали нашу работу. Мы надеемся, что ты направишь нас и сообщишь нам, когда придёт время.
Я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя больше, чем моя собственная мать. Я не могу показать тебе свою любовь, но это все в моём сердце. 
- Любовью, 
Ирма 
1 октября 1920 года.

Dearest Irma-
your letter has made me happy. Now, hand in hand, we will go forward and conquer the world in harmony and love. 
-Isadora 
..
Дорогая Ирма -
твоё письмо сделало меня счастливой. Теперь, рука об руку, мы пойдём вперёд и покорим мир в гармонии и любви.
-Исадора


[222], p.198-214 * DUNCAN DANCER * The School Is Dead, Long Live the School * 

-=13=-

The School Is Dead, Long Live the School 
Школа мертва, Да здравствует школа

THE bite of a pet monkey that killed the King of Greece decided our departure. The performances we planned to give in Athens had to be canceled. We left toward the end of October for Paris. 
..
Укус любимой обезьяны, убившей короля Греции, решил наш отъезд. Спектакли, которые мы планировали дать в Афинах, должны были быть отменены. Мы уехали в конце октября в Париж.
 
There is a street in Passy, which George du Maurier describes in his Peter Ibbetson as the "Street of the Pump," winding its way to Paris through the Arc de Triomphe at one end and to the river Seine at the other. He called it a delightful street where the "butcher, the baker, the candlestick-maker" still had their boutiques within the residential quarter. Here Isadora bought a house because of the large room in the rear, called "Salle Beethoven," where intime concerts could be given. She converted it into a studio with the same blue curtains and carpet. We girls had rooms in a small hotel nearby. 
..
В Пасси есть улица, которую Джордж дю Морье описывает в своем «Петер Иббетсон», как «Улица Насос», изгибающая свой путь в Париж через Триумфальную арку на одном конце и на реку Сена на другой. Он назвал это восхитительной улицей, где «мясник, пекарь, производитель подсвечников» всё ещё имели свои бутики в жилом квартале. Здесь Айседора купила дом из-за большой комнаты на тыльной стороне, называемой «Комната Бетховена», где можно было проводить интимные концерты. Она превратила её в студию с такими же синими занавесками и коврами. У девушек были комнаты в небольшом отеле неподалёку.

What little money we had saved from our tours in the States dwindled alarmingly. In order to economize, we rented a small furnished apartment on the Rue Eugene Manuel, in Passy, a short distance away from Isadora's house. Here we were left to struggle along financially as best we could; for one moment our foster mother lavished everything on her adopted children, the next she withdrew her support. That is why we were so eager to give performances. As always, we had to wait for Isadora's consent. We chafed under this inactivity, having no outlet for our pent-up energies. But, being young, we managed to enjoy life from day to day, whatever it might bring. We hired a cook from the provinces, a bonne at oute faire, who went on her daily errand dressed in a black shawl with a market basket on her arm. 
..
Те небольшие деньги, которые мы сэкономили от наших туров по Штатам, тревожно истощались. Чтобы сэкономить, мы арендовали небольшую меблированную квартиру на улице Юджин Мануэль, в Пасси, недалеко от дома Айседоры. Здесь нам оставалось вести финансовую борьбу как можно лучше; в одно мгновение наша приёмная мать расточала всё на своих приёмных детей, в следующий раз она отказалась от своей поддержки. Вот почему мы так стремились к выступлениям. Как всегда, нам пришлось ждать согласия Айседоры. Мы растерялись в этом бездеятельности, не имея выхода для наших напряженных энергий. Но, будучи молодыми, нам удавалось наслаждаться жизнью изо дня в день, что бы она не приносила. Мы наняли повариху из провинции, счастливого человека, которая выполняла своё ежедневное поручение, одетая в чёрную шаль, с корзиной для покупок на руке.

Like all French women, she had the culinary touch with a Gallic flavor, and I can still see us girls sitting at the round table in our tiny salle a manger, relishing every savory morsel. The lamp with a green shade suspended from the ceiling directly over the dining table created a warm, homey atmosphere. As soon as the table was cleared, with no neighborhood movies available to attend, we sought amusement in a game of whist.
..
Как и у всех француженок, у неё было кулинарное меню с галльским вкусом, и я всё еще вижу нас, девушек, сидящих за круглым столом в нашей крошечной столовой, наслаждающихся каждым пикантным куском. Лампа с зеленым оттенком, подвешенная к потолку прямо над обеденным столом, создавала тёплую, домашнюю атмосферу. Как только стол был очищен, без синематек поблизости, доступных для посещения, мы искали развлечения в игре вист.

Working at the studio on Rue de la Pompe, we frequently lunched with Isadora and Rummel. On those occasions she would take the precaution of drawing the dark velvet curtains over the windows to shut out the brilliant spring sunshine, which left us in the dark except for a red Japanese lantern burning on the side table. She said it created a more restful light. But it also erased all those fine encroaching lines and wrinkles on the face of any woman in her forties, a little vanity on the part of the famous dancer that fooled no one. Sunday was her day at home when friends dropped in for tea. I often went with her to shop in an American bakery on the Rue de Bac for her favorite-coconut cake. Afternoon tea was a daily habit with her. 
..
Работая в студии на Рю де ла Помпе, мы часто обедали с Айседорой и Руммелем. В этих случаях она принимала меры предосторожности, чтобы закрыть тёмные бархатные шторы над окнами, и закрыть блестящий солнечный свет, которые оставляли нас в темноте, за исключением красного японского фонаря, горевшего на боковом столике. Она говорила, что это создавало более спокойный свет. Но он также стирал все эти прекрасные штриховые линии и морщины на лице любой женщины лет сорока, немного тщеславия со стороны знаменитой танцовщицы, которая никого не обманывала. В воскресенье был её день дома, когда друзья заходили на чай. Я часто ходила с ней в магазин в американской пекарне на улице де Бак за её любимым кокосовым пирогом. Послеобеденный чай был ежедневной привычкой.

That winter and spring of 1921 turned out to be quite a social season. We attended the theatre frequently, concerts galore. The Ukrainian Chorus was the big attraction in Paris that season, and the elegant Bal Noire et Blanc at the Champs Elysee Theatre. We often had friends take us to night clubs such as the Peroquet, where the American Negro entertainer Josephine Baker held forth. 
..
Эта зима и весна 1921 года оказались довольно светским сезоном. Мы часто посещали театр, концерты в изобилии. Украинский хор был большой достопримечательностью в Париже в этом сезоне, а также элегантный Черный и Белый Шар в Елисейском театре. У нас часто были друзья, которые водили нас в ночные клубы, такие как Пероке, где выступала американская негритянская артистка Жозефина Бейкер.

I must interrupt my story here to point out and correct some popular misconceptions. In all my life with Isadora I never attended a so-called "orgy," staged either by her or by anyone else, as the newspapers loved to misrepresent. A champagne party and supper where guests dance, cut funny capers, and generally enjoy themselves in public cannot exactly be termed an "orgy"! That happened every day in the social world I used to know and is a festive occasion most people have enjoyed at least once in their lives. 
..
Я должна прервать свою историю здесь, чтобы указать и исправить некоторые популярные заблуждения. Всю свою жизнь с Айседорой я никогда не посещала так называемую «оргию», поставленную ею или кем-либо ещё, как газеты любили представлять в ложном свете. Вечеринка с шампанским и ужин, где гости танцуют, дурачатся и вообще наслаждаются обществом, точно нельзя назвать «оргией»! Это происходило каждый день в светском мире, который я знала, и это праздничное событие, которым большинство людей наслаждалось хотя бы раз в жизни.

Outside of an occasional cocktail before meals, none of us girls, nor Isadora, ever indulged in drinking or especially craving hard liquor. Our European tastes were conditioned to wines. Only in her late forties, after her marriage to a Russian and under his malign influence, did she acquire a habit for stronger stuff. But no one who ever knew her intimately in her day-by-day existence could ever honestly accuse her of becoming an alcoholic in her last years. That, to my certain knowledge, represents a gross calumny. 
..
За исключением случайного коктейля перед едой, ни одна из нас, девочек, или Айседора, никогда не баловались выпивкой или особой жаждой крепкого алкоголя. Наши европейские вкусы были обусловлены винами. Только после её сорока лет, после брака с русским и под его злокачественным влиянием, она приобрела привычку к более сильным вещам. Но никто, кто когда-либо знал её в повседневной жизни, никогда не могли честно обвинить её в том, что она стала алкоголиком в последние годы. Это, насколько мне известно, представляет собой грубую клевету.

Now to go on: Afterward we continued on to Joe Zelli's opening with Maurice and Hughes, the popular ballroom dancers of that period. Maurice had lately dropped his former long-time partner Florence Walton, which created a sensation. Isadora, in a short Chanel gown covered with gold beads, liked to dance to tango music rather than the fox trot. She knew none of the conventional steps; she always improvised her own, much to the confusion of her male partners. 
..
Теперь продолжим: Потом мы продолжили на открытии Джо Целли с Морис и Хьюз, популярными бальными танцорами того периода. В последнее время Морис уволил своего бывшего давнего партнера Флоренса Уолтона, что вызвало сенсацию. Айседора, в коротком халате, покрытом золотыми бусами, любила танцевать под музыку танго, а не фокстрот. Она не знала никаких стандартных шагов; она всегда импровизировала свою собственную партию, к большому замешательству её партнеров-мужчин.

I recall her telling me that once in San Francisco in 1918, when she appeared there in a Chopin recital with the pianist Harold Bauer, the audience as usual clamored for an encore at the end. Tired of hearing more Chopin she decided on a sudden, whimsical impulse to dance a tango. The tango was then the latest craze in popular dance. Harold Bauer protested, not knowing any popular tunes as a concert pianist of the first order. He considered it below his dignity but Isadora urged him along saying, "Oh just improvise on the rhythm and I'll do the same," adding slyly, "The public won't be able to tell the difference!" 
..
Я помню, как она рассказывала мне, что однажды в Сан-Франциско в 1918 году, когда она появилась там на концерте Шопена с пианистом Гарольдом Бауэром, аудитория, как обычно, кричала на бис в конце. Утомленная слышать больше Шопена, она решила внезапно, причудливым импульсом станцевать танго. Танго было тогда последним увлечением в популярном танце. Гарольд Бауэр протестовал, не зная каких-либо популярных мелодий в качестве концертного пианиста первого порядка. Он считал это ниже своего достоинства, но Айседора убеждала его со словами: «О, просто импровизируйте в ритме, и я сделаю то же самое», хитро добавив: «Публика не сможет заметить разницу!»

She was right, they loved it and wanted her to repeat the "Duncan Tango" but she never did that again. In Paris that year the tango was still very popular, thanks to the expert ballroom dancers who specialized in this Argentine dance like Maurice and the American movie star Rudolph Valentino. A place called El Garron on Montmartre caught her fancy. It was a small room, with banquettes upholstered in red velvet along three walls; the fourth was taken over by two rows of sixteen Argentine accordion players in red coats. And how electrifyingly they could play those exotic Latin tunes. I learned to dance the Argentine tango very well, with a professional partner as tutor. Even today, my feet can't resist beating the measure whenever I hear one played. We usually danced through the night and at dawn sped over to Les Hailes for the traditional reveler's soupe a l'oignon and crusty French bread warm from the oven. Ah, sacree jeunesse! What exuberant fun we had! Curiously enough for one so young, those diversions did not make me forget the more serious ambition then nagging at my psyche-to make a name for myself as an artist. 
..
Она была права, они любили её и хотели, чтобы она повторила «Танго Дункан», но она больше этого не делала. В Париже, в этом году, танго всё ещё очень популярно, благодаря профессиональным бальным танцам, которые специализировались на этом аргентинском танце, такие как Морис и американская кинозвезда Рудольф Валентино. Место под названием Эль Гаррон на Монмартре привлекло её внимание. Это была небольшая комната с банкетками, обитыми красным бархатом вдоль трёх стен; четвертая была захвачена двумя рядами шестнадцати аргентинских аккордеонистов в красных пальто. И как электрически они могли сыграть эти экзотические латинские мелодии. Я научилась танцевать аргентинское танго очень хорошо, с профессиональным партнером в качестве наставника. Даже сегодня мои ноги не могут устоять перед отбиванием ритма, когда я слышу, как кто-то играет. Мы обычно танцевали всю ночь, и на рассвете направились к Ле Хейлсу для традиционного после гуляния лукового супа и хрустящего французского хлеба, тёплого из печи. Ах, священная молодость! Какая радостная забава у нас была! Любопытно, для столь молодой девушки, эти диверсии не заставили меня забыть о более серьезных амбициях, толкающих мою психику, чтобы делать себе имя как артисту.

The year before, in the fall of 1920, it all had seemed so promising when Isadora and Rummel and we girls worked in artistic harmony and enthusiasm on a new project, the study of Parsifal. She taught us the Flower Maiden Scene, while she portrayed Kundry in her bewitched garden enticing Parsifal. And a beautiful etherealized choreography for the Holy Grail music. 
..
Год назад, осенью 1920 года, всё это казалось таким многообещающим, когда Айседора и Руммель и мы, девочки, работали в художественной гармонии и энтузиазме в новом проекте - изучении Парсифала. Она обучила нас Цветочной Девичьей Сцене, в то время как сама изображала Кундри в заколдованном саду, заманивающем Парсифала. И прекрасная эфирная хореография для музыки Святого Грааля.

The world premiere took place on November 27, 1920, at the now-vanished Trocadero. That evening, at the theatre, she summoned us to her dressing room a few minutes before curtain time. It was an event for her pupils, because this joint appearance was the first in two years. Her dressing room had the familiar look I had seen so many times since my childhood, for she always liked to say a word or two of encouragement and give us inspiration. She sat in front of her dressing table which was covered with a lace cloth and littered with an assortment of makeup. Leaning against the frame of the mirror and pinned above it were reproductions of Greek sculpture and friezes. 
..
Мировая премьера состоялась 27 ноября 1920 года на исчезнувшем Трокадеро. В тот вечер, в театре, она вызвала нас в свою раздевалку за несколько минут до занавеса. Это было событие для её учеников, потому что это совместное появление было первым за два года. У её гардеробной был знакомый вид, который я видела много раз с детства, потому как она всегда любила говорить пару слов для поощрения и вдохновлять нас. Она сидела перед своим туалетным столиком, который был покрыт кружевной тряпкой и усеян ассортиментом макияжа. Опираясь на раму зеркала и приподнятые над ним, размещались репродукции греческой скульптуры и фризов. 

On a table beside her, still partly wrapped in green tissue from the florist's box, lay the fresh flowers she used as wreaths or decorations for her various dances. The open wardrobe trunk spilled over with a profusion of tunics and scarfs needed for the performance. The chaise longue in a corner held her white and red Indian shawls, so she could stretch out and rest during the intermission. A three-hour program of uninterrupted dancing is a most strenuous affair. The throat gets parched, and to quench one's thirst with water is fatal. Aqua pura has a funny way of jumping around inside with every lively step, a horrid sensation. For that reason, to ease the maddening thirst, she preferred a glass of champagne during the intermission. She never touched a drop of anything stronger. 
..
На столе рядом с ней, всё ещё частично обернутые зеленой тканью из коробки флориста, лежали свежие цветы, которые она использовала в качестве венков или украшений для её различных танцев. Открытый гардероб был переполнен изобилием туник и шарфов, необходимых для исполнения. Шезлонг в углу держал её белые и красные индийские шали, чтобы она могла растянуться и отдохнуть во время антракта. Трехчасовая программа непрерывного танца - самое напряженное дело. Горло пересыхало, а утолить жажду водой - смертельно. У чистой воды есть забавное свойство прыгать внутри с каждым живым шагом, - ужасные ощущения. По этой причине, чтобы облегчить безумную жажду, она предпочитала бокал шампанского во время антракта. Она никогда не принимала ни капли чего-нибудь более крепкого.

A pleasant perfume of flowers and cologne enveloped us six girls as we entered, dressed in flesh-colored Flower Maiden attire with blooms in our hair and a garland from shoulder to waist. Each one was different. My floral adornment consisted of large anemones in a combination of vivid red, purple, and white. 
..
Приятный аромат цветов и одеколона окутал нас шестерых девочека, когда мы вошли, одетые в телесный наряды Цветочных дев, с цветками в наших волосах, и гирляндой от плеча до пояса. Каждый из них был другим. Моё цветочное украшение состояло из больших анемонов в сочетании ярких красных, фиолетовых и белых.

She smiled and looked us over critically. "You all look ravishing," she whispered. Then she fixed her glance on me with a small moue of dissatisfaction and said, "I do wish, Irma, that you would not wear your hair so low over the forehead. It hides your nice wide brow." She got up and brushed my forelocks back as far as they could go, tilting my anemone wreath to the back of my head. Inwardly I seethed with annoyance, just waiting to push it all forward again as soon as I left her dressing room. She insisted in having her own way even in such trifles. Then she did something she hitherto had refrained from doing. She offered us a large goblet of champagne and urged each of us to take one sip. "It won't hurt you and may put you in the right mood for the seduction scene," she whispered. (It was her habit to keep complete silence for hours on the day of a performance.) She herself looked like the Goddess of Seduction, in a long cream-colored satin gown, a flowing red velvet cape, and a crown of red and white roses in her auburn hair. 
..
Она улыбнулась и критически посмотрела на нас. «Вы все выглядите восхитительно», прошептала она. Затем она пристально посмотрела на меня с небольшой неудовлетворенностью и сказала: «Я действительно хочу, Ирма, чтобы ты не носила волосы так низко на лбу, что скрывает твой хороший широкий лоб». Она встала и откинула мои пряди волос на лбу назад, насколько было возможно, сдвигая мой анемоновый венок к затылку. Внутренне я бурлила от досады, и просто ждала, чтобы подтолкнуть всё это вперёд, как только я покинула её гардеробную. Она настаивала на том, чтобы идти своим путём даже в таких мелочах. Затем она сделала то, от чего до сих пор воздерживалась. Она предложила нам большой бокал шампанского и призвала каждого из нас сделать один глоток. «Это не повредит вам и поможет привести вас в правильное настроение для сцены соблазнения», прошептала она. (Это была её привычка часами молчать в день представления.) Она сама была похожа на Богиню соблазнения, в длинном кремовом атласном платье, плавным красным бархатным плаще и короне из красных и белых цветов розы в её каштановых волосах.

She reminded us that we had a truly magnificent orchestra of a hundred musicians to play Wagner's glorious music for our dancing, so we must give our very best performance that night. She changed after the intermission and donned the gray, drab shift of a penitente to pray for divine grace and forgiveness. She danced to the Good Friday music-and danced it as no Wagnerian Kundry of the great master's imagination ever interpreted this role. The program ended with the Venusberg and Bacchanale from Tannhiiuser in which she danced the part of Venus, with rose petals floating down over her throughout that sensitively imagined scene. Here all the love and sensuality inherent in the score were merely indicated by her, brought to life in the imagination rather than the flesh. It was one of her most perfect choreographic masterpieces. 
..
Она напомнила нам, что у нас был поистине великолепный оркестр из сотни музыкантов, чтобы сыграть славную музыку Вагнера для наших танцев, поэтому в эту ночь мы должны дать самое лучшее представление. Она изменилась после антракта и надела серое, тусклое одеяние кающейся, чтобы молиться о божественной благодати и прощении. Она танцевала на музыку «Великая пятница» и танцевала, как ни одна вагнеровская Кундри из фантазии великого мастера никогда не интерпретировала эту роль. Программа закончилась Венерсбергом и Вакханалией от Тангейзера, в которой она танцевала часть Венеры, с лепестками роз, плавающими над ней на протяжении всей этой воображаемой сцены. Здесь вся любовь и чувственность, присущие партитуре, были просто обозначены ею, воплощенной в воображении, а не плотью. Это был один из её самых совершенных хореографических шедевров.

Thrilling as was this experience at the Trocadero-it eventually proved to have been the culmination of our artistic collaboration-it left me strangely dissatisfied. Isadora tolerated no solo dancing by her disciples in our joint appearances. However humble my own efforts compared to her genius, I chafed at remaining part of the chorus all my life. The artist in me longed for self-expression. 
..
Захватывающе, как был тот опыт в «Трокадеро», который, в конечном итоге, оказалась кульминацией нашего художественного сотрудничества - и это оставило меня необыкновенно неудовлетворенной. Айседора не допускала сольных танцев своих учеников в наших совместных выступлениях. Как бы ни смущала мои собственные усилия по сравнению с её гениальностью, я всю свою жизнь радовалась оставшейся части хора. Артистка во мне жаждала самовыражения.

Isadora arranged several performances during the winter season-the opening one, with an all-Wagner program, took place on November 27 as already mentioned. It was our first public appearance since we girls had come abroad five months before. The famous contract we signed with Isadora, being of no further value, we tore up and threw away. Dissension was in the air. One of the causes, which we resented and which disrupted the harmony that should have prevailed, was the discovery that she had tried to enter into negotiations with Hurok, our New York manager, without consulting us. Her secretary, Norman Harle, inquired of Augustin Duncan what the prospects might be. Gus, still annoyed about the contract which he had once arranged for his sister and which she did not keep, answered: 
..
В течение зимнего сезона Айседора организовала несколько выступлений - первый, с программой Вагнера, состоялся 27 ноября, как уже упоминалось. Это было наше первое публичное появление, так как мы выехали за границу за пять месяцев до этого. Знаменитый контракт, который мы подписали с Айседорой, не имел никакой дополнительной ценности, мы разорвали и выбросили. Разногласия витали в воздухе. Одной из причин, на что мы обиделись и что нарушило гармонию, которая должна была возобладать, было открытие, что она попыталась вступить в переговоры с Хуроком, нашим менеджером из Нью-Йорка, не посоветовавшись с нами. Её секретарь Норман Харл спросил у Августина Дункана, какие перспективы могут быть. Гас, всё ещё досадующий о контракте, который он когда-то организовал для своей сестры и который она не сдержала, ответил:

Nov. 25, 1920 
My dear Mr. Harle: 
Your letter received, but I have had no opportunity of replying to it until now. I had occasion to see Mr. Hurok the other day and he asked me to write you the following and to give you his address in case you cared to write to him. He expresses a willingness to arrange some appearances in this country, with or without the girls, after the first of January. Even as late as March running into April and May provided the negotiation was completed by Christmas time. 
..
25 ноября 1920 г. 
Мой дорогой мистер Харле: 
Ваше письмо получено, но до сих пор у меня не было возможности ответить на него. Мне довелось встретиться с г-ном Хуроком на днях, и он попросил меня написать вам следующее и дать вам свой адрес, если вы не захотите написать ему. Он выражает готовность организовать некоторые выступления в этой стране с девушками или без них после первого января. Даже в марте, в апреле и мае, переговоры должны быть завершены к Рождеству.

Orchestra is only possible for New York (Metropolitan); piano on the road. Isadora could get a large fee, possibly $2,000 a performance, if she appeared with piano. But even $1,000 is unlikely if orchestra is insisted upon, outside of New York. In the latter case Hurok would not guarantee but only share on percentage. However, I advise you to write to him direct and leave me out of the negotiation. Do not ask less than $2,000 guarantee with piano. You can get it. Turn that into francs at the present rate of exchange and realize what that would mean. 
..
Оркестр возможен только для Нью-Йорка (Митрополитен); фортепиано с собой. Айседора могла получить большую плату, возможно, за 2000 долларов, если бы она появилась с пианино. Но даже за 1000 долларов вряд ли стоит настаивать на оркестре, за пределами Нью-Йорка. В последнем случае Хурок не будет гарантировать, а только доля в процентах. Тем не менее, я советую вам написать ему непосредственно и оставить меня вне переговоров. Не спрашивайте гарантию менее чем на $2000 с фортепиано. Ты можешь его достать. Переведите это в франки по текущему обменному курсу и вы поймёте, что это будет означать.

H. also offers a tour of the Orient. My advice is that you deal with him direct and not any representative, as they do not represent him. My own opinion is that Isadora should not come to this country. The conditions are worse than ever before and I do not believe she would fulfill her contract. No one else in the business is more hopeful than I am on that point and therefore she could not make advantageous terms. For instance, payment in advance and steamer fares paid-entirely out of the question. She would be forced to stand all the risk of failure to carry out the bookings, as confidence in the likelihood of fulfilling a contract once made, is down to Zero. 
Very truly yours, 
Augustin Duncan 
..
Хурок также предлагает тур по Востоку. Мой совет заключается в том, чтобы вы имели дело прямо с ним, а не с каким-либо представителем, поскольку они не представляют его. Моё собственное мнение заключается в том, что Айседора не должна ехать в эту страну. Условия хуже, чем когда-либо прежде, и я не думаю, что она выполнит свой контракт. Никто в этом бизнесе не надеется больше, чем я, и поэтому она не может сделать выгодные условия. Например, об оплате авансом и оплате тарифов на пароход, - не может быть и речи. Она будет вынуждена рисковать не выполнить заказы, так как уверенность в вероятности выполнения контракта после того, как был заключен, сводится к нулю. 
Очень искренне ваш, 
Августин Дункан

Nothing came of this plan. What little money we had saved from our American tour, even changed into francs at the then favorable rate of exchange, soon came to an end. The only way we knew to earn a living was by giving public performances, though every time we did, we ran counter to our teacher's wishes. Naturally we resented this situation, which caused much unhappiness. Money matters are notoriousfor causing trouble and ruining the best of friendships. To make up for our financial deficiency, we entered into negotiations with a French concert manager, who was willing to arrange a tour of the provinces for us. Because of her personal estrangement from Isadora, Anna had left the group. Thus only four girls remained-Lisa, Theresa, Margot, and myself. 
..
Из этого плана ничего не вышло. Какие-то маленькие деньги, которые мы сэкономили в нашем американском туре, даже поменянные на франки по выгодному обменному курсу, скоро подошли к концу. Единственный способ заработать на жизнь - это публичные выступления, хотя каждый раз, когда мы это делали, мы противоречили пожеланиям нашего учителя. Естественно, мы возмущались этой ситуацией, которая вызвала много несчастья. Денежные вопросы известны тем, что создают проблемы и разрушают лучшие дружеские отношения. Чтобы компенсировать наш финансовый дефицит, мы вступили в переговоры с французским концертным менеджером, который был готов организовать для нас тур по провинциям. Из-за её личного отчуждения от Айседоры Анна покинула группу. Таким образом, остались только четыре девочки - Лиза, Тереза, Марго и я.

Being careful to obtain Isadora's consent, I wrote to her. She was at that time in London, giving joint recitals with Walter Rummel. She agreed, providing she received 33 per cent of our fees after expenses had been paid. Her wire to me stated: "Programme Lyon: first part selection Iphigenie; second part Schubert Waltzes, Marche Militaire. Pianist playing solos Bach, Mozart, or Beethoven. No Chopin or any modern music." 
..
Соблюдая осторожность, чтобы получить согласие Айседоры, я написала ей. Она была в то время в Лондоне, давала совместные концерты с Уолтером Раммелем. Она согласилась, с предоставлением ей 33 процентов наших гонораров, после того, как будут оплачены расходы. Её телеграмма ко мне гласила: «Программа для Лиона: отрывок из первой части Ифигении, вторая часть Шуберт Вальсы, Военный марш. Пианист играет соло Баха, Моцарта или Бетховена. Нет Шопену или любой современной музыке». 

As artists in our own right, we did not like her dictating to us. We considered it unreasonable and unjust on her part to interfere with our own mature judgment on such matters. We could not go on forever performing the same dances. She tolerated no solo dancing when we girls appeared with her. To me, the freedom of expression provided by a solo dance was necessary to my own artistic satisfaction. I suggested we call the whole thing off. Feeling frustrated and chafing under this constant control, we foolishly let ofF steam by talking the situation over with close friends, such as Mary Desti (formerly Mary Sturges) and Dolly Votichenko. We had no one else to help or advise us. As usual under such circumstances, where dissension is in the offing, the inevitable gossips-who simply itched to carry a tale and to embroider it in the telling-came to the fore. On hearing these exaggerated reports about us, our foster mother dispatched a letter from London: 
..
Как самостоятельным артистам, нам не нравилось, что она диктует нам. Мы сочли необоснованным и несправедливым с её стороны вмешиваться в наше собственное зрелое суждение по таким вопросам. Мы не могли продолжать исполнять одни и те же самые танцы. Она не терпела никаких сольных танцев, когда мы с девушками появлялись с ней. Для меня свобода выражения, обеспечиваемая сольным танцем, была необходима для моего артистического удовлетворения. Я предложила, чтобы мы всё отмели. Чувствуя разочарование и раздражение под этим постоянным контролем, мы глупо спускали пар, обсуждая ситуацию с близкими друзьями, такими как Мэри Дести (бывшая Мэри Стурджес) и Долли Вотиченко. Мы не имели никого, кто мог бы нам помочь или посоветовать. Как обычно в таких обстоятельствах, когда разногласия не за горами, на первый план выходили неизбежные сплетники - которые просто жаждут нести выдумку и приукрашивать её в рассказе - вышли на первый план. Услышав эти преувеличенные сообщения о нас, наша приёмная мать отправила письмо из Лондона:

My dear Children-
This is a message for all of you. Please reflect that all the things you say to my discredit reflect eventually on yourselves. And the people to whom you give your love and confidence have never done for you and will never do for you one per cent of what I have done, and am still willing to do for you. But it is discouraging when I hear from all sides that in return you only try to break all my relations in Paris and cut all my friendships. 
I assure you that this can do you no good and my patience is almost at an end. If you could only learn a bit of discretion. Please work and live simply-read and study-and either be true to me or leave me on your own names and your own responsibility. Please write me. With love, 
Isadora 
..
Мои дорогие дети -
Это сообщение для всех вас. Пожалуйста, подумайте, что всё то, что вы говорите для моей дискредитации, отражается в конечном итоге на вас самих. И люди, которым вы отдаете свою любовь и уверенность, никогда не делали для вас и никогда не сделают для вас один процент от того, что сделала я, и всё ещё готова сделать для вас. Но меня обескураживает, когда я слышу от всех сторон, что взамен вы пытаетесь разорвать все мои отношения в Париже и разорвать все мои дружеские отношения.
Уверяю вас, что это не принесет вам пользы, и моё терпение почти кончилось. Если бы вы только могли немного научиться благоразумию. Пожалуйста, просто работайте и живите, читайте и изучайте, и или будьте верны мне, или оставьте меня под своими именами и под свою ответственность. Пожалуйста, напишите мне. С любовью, 
Айседора

In our apartment on the Rue Eugene Manuel in Passy, we immediately held a council of war. Isadora had offered to pay our rent but had failed to do so. The landlord threatened to evict us. Not knowing what to do, our own funds being depleted, Lisa managed to borrow enough to tide us over. Borrowing money was not to our liking. We aspired only to achieve independence, to earn our own living as we had done in the States. This could, under no provocation, be construed as showing ingratitude to our dear foster mother. I wrote her again of our financial dilemma and the trouble with the landlord, mentioning the loan we had to get. She immediately sent word through her secretary for us to move into her house at 103 Rue de la Pompe. But she sent no funds to pay off the loan. 
..
В нашей квартире на улице Юджин Мануэль в Пасси мы немедленно провели военный совет. Айседора предложила заплатить за аренду, но не сделала этого. Хозяин угрожал выселить нас. Не зная, что делать, наши собственные средства были исчерпаны, а Лизе уже удалось одолжить достаточно, чтобы отказать нам. Заимствование денег было не по нашему вкусу. Мы только стремились к независимости, чтобы зарабатывать себе на жизнь, как мы это делали в Штатах. Ни при каких обстоятельствах это не может быть истолковано как проявление неблагодарности к нашей дорогой приёмной матери. Я снова написала ей о нашей финансовой дилемме и проблемах с арендодателем, упоминая о займе, который нам пришлось получить. Она немедленно послала на словах через своего секретаря, чтобы мы переехали в её дом на улице Рю де ла Помпе. Но она не прислала никаких средств для погашения кредита.

Meanwhile Dolly Votichenko made a special trip to Brussels, where Isadora had a dance engagement. Within a short space of time, we received another sharp letter from our foster mother, written from the Hotel Metropole and dated April 30, 1921: 
My dear Children: 
I had a great joy and some hope in receiving Lisel's letter which I confess has been rather dampened since meeting Dolly Votichenko here who says that the way you all speak of me made her think that I was possibly some sort of monster. And in fact she repeated to me word for word what Mary had already told me. This is really too much and my patience is at an end. That you should speak of me this way is simply disgusting. 
..
Тем временем Долли Вотиченко совершила специальную поездку в Брюссель, где у Айседоры был танцевальный ангажемент (работа по договору на определённый срок). В течение короткого промежутка времени мы получили ещё одно острое письмо от нашей приёмной матери, написанное в отеле «Метрополь» от 30 апреля 1921 года:
Мои дорогие дети. 
У меня была большая радость и некоторая надежда на получение письма Лизель, которое, как я признаюсь, было довольно подавленным после встречи с Долли Вотиченко, которая говорит, что то, как вы все говорите обо мне, заставило её подумать, что я, возможно, была своего рода монстром. И на самом деле она повторила мне слово в слово, что Мария уже сказала мне. Это действительно уже слишком, и моё терпение заканчивается. То, что вы должны говорить обо мне так, просто отвратительно.

First, she says, you accuse me of having "left you to starve" in Geneva. Whereas you know perfectly well that I sent you by telegraph all the money I had in the bank in Buenos Aires and left myself not enough to pay my hotel bill. When on account of the war conditions this money did not reach you, I sent Augustin from Buenos Aires to Geneva to rescue you, leaving me alone and without aid in a strange country.
..
Во-первых, она говорит, вы обвиняете меня в том, что я «оставил вас голодать» в Женеве. Принимая во внимание, что вы прекрасно знаете, что я отправила вам по телеграфу все деньги, которые у меня были в банке в Буэнос-Айресе, и оставила себе недостаточно, чтобы оплатить счет в отеле. Когда из-за условий войны эти деньги не дошли до вас, я отправила Августина из Буэнос-Айреса в Женеву, чтобы спасти вас, оставив меня одну и без помощи в чужой стране.

Second, it seems you accuse me of having "deserted you," in New York. You will please remember that I sold all I had, even my shawls, and only left New York when you were successfully launched at Carnegie Hall, with a lucrative contract before you. I arrived in London ill and penniless and telegraphed to Augustin that I had no money to reach Paris but received no answer from any of you. 
..
Во-вторых, кажется, вы обвиняете меня в том, что я «покинула вас» в Нью-Йорке. Вы, пожалуйста, помните, что я продала всё, что у меня было, даже мои шали, и покинула Нью-Йорк только когда вы были успешно запущены в Карнеги-холле с выгодным контрактом перед вами. Я прибыла в Лондон, больная и без гроша, и телеграфировала Августину, что у меня не было денег, чтобы добраться до Парижа, но я не получила никакого ответа от вас.

Third, it seems you accuse me of not procuring you engagements. On this score I am writing Mr. Harle to write you an account of money spent and time and cables amounting to 800 francs, to America trying to fix contracts for you. Also he will give you the true account of the contract which you seem to ignore.
..
В-третьих, похоже, вы обвиняете меня в том, что не были обеспечены ангажементом. На этот счёт я напишу мистеру Харлу, чтобы он дал вам отчёт о потраченных деньгах и времени, и телеграммах в Америку на сумму 800 франков, чтобы попытаться заключить для вас контракты. Также он даст вам реальный отчет о контракте, который вы, похоже, игнорируете.

Fourth, it seems you accuse me of not teaching you, when I have given you the very secret and most holy of my art. And to crown this you tell Dolly that I am jealous of you as an artist. Really, my poor children, I think you have all taken leave of your senses. And to comble that you say I owe Lisel money. This is shameful!
..
В-четвертых, кажется, вы обвиняете меня в том, что я не учила вас, когда я дала вам самую тайну и святость моего искусства. И, чтобы увенчать это, вы говорите Долли, что я ревную к вам, как к артистам. На самом деле, мои бедные дети, я думаю, что вы все расстались со своими чувствами. И вы говорите, что я обязана Лисел деньги. Это позорно!

That I should hear all this from a stranger-really my affection for you and my patience is about at an end. As for the way Anna has spoken of me, I think she must be demented. My only crime toward her was a too great indulgence and affection for her. But my patience is at an end. If you can not understand that talking of me in this way you are doing me a great deal of harm and in doing me harm, are doing yourself harm . . . 
..
То, что я должна услышать всё это от постороннего человека - на самом деле, моя привязанность к вам и моё терпение подошли к концу. Что касается того, как Анна говорила обо мне, я думаю, что она должна быть сумасшедшей. Моим единственным преступлением по отношению к ней было слишком великое снисхождение и привязанность к ней. Но моё терпение заканчивается. Если вы не можете понять, что, говоря таким образом обо мне, вы причиняете мне много вреда, и причиняя мне вред, причиняете вред себе...

In the meantime I beg you learn not to tell every little stupid idea in your heads to strangers. If you wish your tickets to America or elsewhere, Mr. Harle will arrange them, as your present attitude toward me seems to me to make further relations very difficult. I am, as Harle says, "fed up." 
Isadora 
..
А пока прошу вас научиться не рассказывать каждую маленькую глупую мысль в ваших головах посторонним людям. Если вы желаете приобрести билеты в Америку или в другое место, мистер Харл их организует, поскольку, как мне кажется, ваше нынешнее отношение ко мне затрудняет дальнейшие отношения. Я, как говорит Арле, «устала». 
Айседора

Merely to set the record straight, I want to point out that Isadora left four months before we were "successfully launched at Carnegie Hall" in New York, and with "a lucrative contract" ahead of us. 
..
Чтобы просто записать отчёт, я хочу отметить, что Айседора уехала за четыре месяца до того, как нас «успешно запустили в Карнеги-холл» в Нью-Йорке и с «выгодным контрактом» впереди.

However, these recriminations were not getting us anywhere. Isadora returned from her successful tour of England and Belgium in May. On the twenty-sixth, the day before her forty-third birthday, the French papers fairly brimmed over with the news that she had decided to go to Soviet Russia. Reporters swarmed all over her house, jostling each other in order to obtain a first-hand interview. Apparently, while she was in London, the head of the Russian Trade Commission, Leonide Krassine, hearing of her desire to go to Russia under the Communist regime, promised to help her obtain an official invitation. Her idea of founding a great school of the dance there appealed to the Bolsheviks, primarily as a wonderful piece of propaganda. 
..
Однако эти обвинения не привели нас никуда. Айседора вернулась из своего успешного тура по Англии и Бельгии в мае. В двадцать шестом, накануне её сорока третьего дня рождения, французские газеты заполнились новостью о том, что она решила поехать в Советскую Россию. Репортеры роились по всему дому, толкая друг друга, чтобы получить интервью из первых рук. Видимо, когда она была в Лондоне, глава Торговой комиссии России Леонид Красин, услышав о её желании отправиться в Россию при коммунистическом режиме, пообещал помочь ей получить официальное приглашение. Ее идея основать там великую танцевальную школу понравилась большевикам, прежде всего, как прекрасная пропаганда.

Her desire to go to Soviet Russia was no news to us girls. Her reason for this move was made quite explicit in an interview she had granted a woman reporter in Paris even before we left America. The article, which appeared in an English paper, stated: 
She received us graciously, with all the ease and naturalness which characterizes her dancing. In a dark, loose-fitting dress, her mink toque on the table beside her and fur coat thrown back, Isadora looked most charming. Her bobbed coiffure is most becoming and harmonizes with the expression of Irish sympathy and humour alternating with the warm California sunshine laughing in her eyes and mouth. There is in her face also--behind its vivaciousness-that indefinable mystic or spiritual quality which is so peculiar to great teachers. Asked, if she expected to start a new school of dancing this was her reply: 
..
Её желание поехать в Советскую Россию не стало для нас новостью. Её причина для этого шага была объяснена довольно чётко в интервью, которое она дала женщине-репортеру в Париже ещё до того, как мы покинули Америку. В статье, которая появилась в английской газете, говорилось: 
Она приняла нас любезно, со всей легкостью и естественностью, которые характеризуют её танец. В темном платье свободного покроя, её норковая муфта на столе рядом с ней и откинутая назад шуба, Айседора выглядела наиболее очаровательно. Её стриженная прическа становится всё более и более гармоничной с выражением ирландской симпатии и юмора, чередующихся с теплым калифорнийским солнцем, смеющимся в её глазах и рту. В её лице также - за её бодростью - неопределяемое мистическое или духовное качество, которое так свойственно великим учителям. На вопрос, не рассчитывает ли она открыть новую школу танцев, был её ответ:

"Nothing would please me more, but this time it must have a government guarantee. There must be some protection against the pupils of the school leaving and commercializing their knowledge before it has reached the stage of perfection. And this can only come about through the cooperation of a government. You may recall how under the Czar's regime that very thing was accomplished for the Imperial Russian Ballet. It is the only assurance of success." 
"What about the French government? The French have always been liberal patrons of art and they have admired your dancing," was the interpolated remark. 
"Pouf! It's a question of money. The state of French finances ..." and she dismissed them with a broad comprehensive gesture. 
..
«Ничто не будет радовать меня больше, но на этот раз должна быть государственная гарантия. Должна быть обеспечена некоторая защита от учеников, покидающих школу и коммерциализирующих свои знания, прежде чем они достигнут стадии совершенства. И это может произойти только благодаря сотрудничеству с правительством. Вы можете вспомнить, как при царском режиме именно это было сделано для Императорского русского балета. Это единственная гарантия успеха.»
«Что насчет французского правительства? Французы всегда были либеральными меценатами, и они восхищались вашими танцами», - было приблизительное такое замечание. 
«Уф! Это вопрос денег. Состояния французских финансов...», и она отклонила их с широким всеобъемлющим жестом. 

"And this story of your going to Russia to receive help from the Bolsheviki, what about that?" 
"I did say that it didn't matter to me what the government was and that if Russia offered me a school I would go there and accept it. But of the Bolsheviks and their politics I know nothing. So contradictory are the stories concerning the Bolshevist attitude toward art, that one doesn't have any conception what it really is. I most certainly wouldn't hesitate to accept an offer from Russia .... Four fortunes have disappeared in this effort of mine to re-create dancing as the Greeks knew it-a natural expression of the spirit or the soul. Out of the twenty-five children whom I trained, only six were loyal. ... These six girls could teach hundreds of pupils. But people say, they are beautiful and I suppose they will marry." 
She smiled sweetly though a bit sadly at this conclusion. Miss Duncan, during the course of afternoon tea related the history of her school which has never before been published. It is a fascinating tale. 
..
«И эта история о том, как вы поедете в Россию, чтобы получить помощь от большевиков, что с этим?» 
«Я сказала, что мне не важно, что такое правительство, и что, если бы Россия предложила мне школу, я бы пошла туда и согласилась, но про большевиков и их политику ничего не знаю. Так противоречивы истории о большевистском отношении к искусству, что у нас нет понятия, что это на самом деле. Я, конечно же, без колебаний согласился бы с предложением из России... Четыре попытки исчезли в моих усилиях воссоздать танец, как его знали греки, - естественное выражение духа или души. Из двадцати пяти детей, которых я воспитала, только шесть были верны. ... Эти шесть девушек могли бы обучать сотни учеников. Но люди говорят, что они прекрасны, и я полагаю, они поженятся.»
Она сладко улыбнулась, хотя немного грустно при этом заключении. Мисс Дункан во время послеобеденного чая рассказывала историю своей школы, которая никогда ранее не публиковалась. Это увлекательная история.

"Who wants to go to Russia with me?" Isadora asked us when she came back from London. I unhesitatingly said I would. The other two girls (Lisa and Theresa, for we were only three now dancing with her) seemed less interested. She smiled at me and said, "I knew I could count on you." 
"I'll go wherever you want to go," I assured her. "I'll even follow you to Mars, if that is the place you have chosen to found your new school. Providing you are serious and really mean to go through with it." 
..
«Кто хочет отправиться со мной в Россию?» спросила Айседора, когда она вернулась из Лондона, и я без колебаний сказала, что готова. Две другие девочки (Лиза и Тереза, потому что нас было только трое, теперь танцующих с ней) казались менее заинтересованными. Она улыбнулась мне и сказала: «Я знала, что могу рассчитывать на тебя».
«Я пойду туда, куда ты хочешь,» - заверила я её. «Я даже буду следовать за тобой на Марс, если это место, которое ты выбрала, чтобы найти свою новую школу. Если ты серьезно, и действительно хочешь пройти через это».

She triumphantly produced a telegram she had just received from the People's Commissar of Education, Anatole Vasilief Lunacharsky, officially inviting her to Moscow. Overjoyed, she immediately thought of giving a party for her friends to tell them the good news. Among them were several Russian immigrants who had fled from the Revolution. When they heard that Isadora had really made up her mind to go to the land of the Bolsheviks, they seemed terribly shocked. One of the women went down on her knees before Isadora and implored her by all the holy saints not to go. 
..
Она торжествующе предъявила телеграмму, которую только что получила от наркома просвещения Анатолия Васильева Луначарского, который официально пригласил её в Москву. Радостная, она сразу подумала о том, чтобы устроить вечеринку своим друзьям, и рассказать им хорошие новости. Среди них было несколько русских иммигрантов, бежавших от революции. Когда они услышали, что Айседора действительно решила отправиться на землю большевиков, они оказались ужасно шокированными. Одна из женщин опустилась на колени перед Айседорой и умоляла её всеми святыми не делать этого.

"You don't know what you are letting yourself in for! Food is so scarce that the Communists are slaughtering four-year-old children and eating them! Look, I have a letter here, smuggled out of Russia, telling us about this. Please, please, don't go, Isadora!" she implored her. 
"Well, if this is true," Isadora responded, looking pale and grim, "then I must go." 
..
«Вы не знаете, на что вы обрекаете себя! Пища настолько скудна, что коммунисты убивают четырехлетних детей и едят их! Послушайте, у меня есть письмо, вывезенное из России, рассказывающее об этом. Пожалуйста, пожалуйста, не уходи, Айседора! она умоляла её. 
«Ну, если это правда, - ответила Айседора, выглядя бледной и мрачной, - тогда я должна ехать».

After the guests departed, and she and I remained alone in the studio where the planned festivity had turned ihto a session of horror tales, she looked ruefully at me, trying to gauge my reaction. By way of laughing the whole thing off, she said as a joke, "Don't worry, Irma; they'll eat me first anyway. There is a whole lot more of me than you. In the meanwhile, you'll manage to escape!" 
..
После того как гости ушли, и мы с ней остались одни в студии, где запланированный праздник превратился в сеанс ужасных сказок, она с сожалением посмотрела на меня, пытаясь оценить мою реакцию. В общем, смеясь, она сказала в шутку: «Не волнуйся, Ирма; в любом случае они сначала съедят меня. Меня намного больше, чем тебя. А тем временем тебе удастся сбежать!"

I confess the stories made my flesh creep. However, having heard the worst about the Communists, I still could not quite believe that they officially sanctioned cannibalism.
On the last day of May, Isadora gave another reception, a far pleasanter one, for artists and writers. The pianist de Renneville played, Jacques Copeau read his poems, and we danced. Cecile Sartoris, a woman journalist who was present, later wrote: 
..
Я признаюсь, что эти истории заставили мою плоть содрогнуться. Однако, услышав самое худшее о коммунистах, я всё ещё не могла поверить, что они официально санкционировали каннибализм.
В последний день мая Айседора дала ещё один приём, который был очень приятным, для художников и писателей. Пианист де Ренневил играл, Жак Копоу читал стихи, и мы танцевали. Сесилия Сарторис, женщина-журналистка, которая присутствовала, позже написала: 

This evening Isadora dances for us; a dozen friends. It is her adieu. She is off to Brussels, then on to London. And after . . . 
Here she is then, surging out of the shadow, she who thought to resuscitate in our midst the play of noble attitudes, the rhythm of grace in the movements of life! Under the vaporous envelope of her veils she embodies, successively inquietude, melancholy, doubt, resignation, hope. Her face is like the surface of a lake where the ripples pass, like a mirror reflecting the rapid race of clouds. 
It is so beautiful that we do not applaud. Only our oppressed breaths reveal in the silence what our dumb enthusiasm bears of anguish. 
..
В этот вечер Айседора танцует для нас; дюжины друзей. Это её прощание. Она отправляется в Брюссель, а затем в Лондон. И после... 
Вот она, выплывает из тени, она думала оживить среди нас игру благородных отношений, ритм благодати в жизненных движениях! Под испаряющейся оболочкой её завесы она воплощает последовательно, - беспокойство, тоску, сомнение, смирение, надежду. Её лицо похоже на поверхность озера, где проходит рябь, как зеркало, отражающее стремительную гонку облаков.
Это так красиво, что мы не аплодируем. Только наше угнетенное дыхание раскрывает в тишине, что наш немой энтузиазм носит тоску.

[] Isadora to Irma, October 1, 1920: "Your letter has made me Happy-" .. 235

[] Irma Duncan: portrait photo by Edward Steichen, Versailles, 1920 .. 236 

Inscribed: "Gay dancing eyes of the eager dancing faun girl. With a vivat- Edward Steichen." 
..
Подписано: «Веселые танцующие глаза жаждущей танцевать фавна девушки. С приветом - Эдвард Штейхен.»

Then she calls her pupils. There are only three, on this evening before departure, but it seems as though the Graces of Falconnet have left the pedestal where they have stood for more than a century. And these graces here have more than line; they have the charm of life. They come and go, dancing a rondo, while over them and about them floats the scarf with which Proudhon encircled the delicate face of Psyche. 
..
Затем она зовёт своих учеников. В этот вечер перед отъездом их всего трое, но кажется, что Грации Фалконе покинули постамент, где они стояли более столетия. И эти грации здесь имеют больше, чем линию; у них есть очарование жизни. Они приходят и уходят, танцуя под рондо, а над ними и вокруг них плывет шарф, которым Прудон обвивает нежное лицо Психеи.

It is incomparably charming, youthful and gay. Isadora leans over to me: "And if they were five hundred, if they were a thousand, don't you think that they would be lovelier still; don't you think that they would give the people something to rest them from their blackest care? For there will not only be us; my pupils will teach all the little ones. They will know how to dance as they know how to read: there will be joy for all!" 
"And if you are hungry?" asks a sceptic. Isadora shrugs her magnificent shoulders, and with an accent made grave by conviction: "We will dance so as not to think of it!" 
O cricket! Delicious cricket that puts to shame the ants! 
..
Это несравненно обаятельно, молодо и весело. Айседора наклоняется ко мне: «А если бы их было пятьсот, если бы их были тысячей, разве ты не думаешь, что они были бы ещё милее; ты не думаешь, что они дадут людям что-то, что может избавить их от самых мрачных тревог? Ибо мы будем не одни; мои ученики будут учить всех малышей. Они будут знать, как танцевать, как они умеют читать: будет радость для всех!»
«А если вы будете голодать?» - спрашивает скептик. Айседора пожимает плечами своими великолепными плечами и с акцентом, сделавшись серьёзной с уверенностью: «Мы будем танцевать, чтобы не думать об этом!»
Сверчок! Прелестный сверчок, который позорит муравьев! 

Isadora sublet her house on the Rue de la Pompe, and two days later we got our visas. I noted in my diary: "June 3, 1921. Leaving on the 4 o'clock train for Brussels. Poor little Gretel has to stay behind all by herself. I don't believe we girls shall ever live together again. Lisa, Theresa and myself are all that are left of the Duncan Dancers." 
..
Айседора сдала в субаренду её дом на улице де ла Помпе, а через два дня мы получили наши визы. Я записала в своём дневнике: «3 июня 1921 года. Отправление на 4-часовом поезде в Брюссель. Бедная маленькая Гретель должна остаться сама по себе. Я не верю, что мы с девочками снова будем жить вместе. Лиза, Тереза и я - все, что осталось от Данкановских танцовщиц».

Isadora considered Margot (or Gretel as we called her) too frail to make the trip. The number of Isadora's disciples was rapidly dwindling. We gave several performances in the Belgian capital before proceeding to England. The London Observer wrote of our recital at Queen's Hall: 
..
Айседора считала Марго (или Гретель, как мы её называли) слишком хрупкой, чтобы совершить поездку. Число учеников Айседоры стремительно сокращалось. Мы дали несколько выступлений в бельгийской столице, прежде чем отправиться в Англию. Лондонский наблюдатель написал о нашем концерте в издании «Королевский Зал»:

Last night Isadora Duncan with her three pupils, Irma, Theresa and Lisa, appeared ... in a Grand Festival of Music and Dance. But Dance is surely hardly the right word; what we saw was Keats' Grecian Vase come to life-with some moving tragedie added to its living grace. Tchaikovsky's Symphony Pathetique teems with emotion-not pure musical emotion-but emotion that can be expressed in bodily action and facial play. It was very interesting to observe the interpretation of this by the great artist and her three pupils. 
..
Прошлой ночью Айседора Дункан со своими тремя ученицами, Ирмой, Терезой и Лизой появилась ... на Большом Фестивале музыки и танца. Но Танец, несомненно, вряд ли будет правильным словом; мы увидели, что Греческая Ваза Китса ожила - с какой-то движущейся трагедией, добавленной к его живой грации. Симфоническая патетика Чайковского изобилует эмоциями, а не чисто музыкальными эмоциями, но эмоциями, которые могут быть выражены в телесных действиях и мимической игре. Было очень интересно наблюдать за интерпретацией этой великой артистки и трех её учениц.

The first movement she took alone and made it a wonderful example of the beauty of slow motions . . . it became intensely tragic rather than merely "pathetic" as indeed it should. On the five-four movement that followed the younger artists alone took the first section, the elder appearing and the younger disappearing as the second and contrasting section began. (The effect was perhaps that of Care driving away the Graces) .... In the Scherzo all were on the stage together. The last movement (the Lamentoso) Isadora Duncan alone ... 
..
Первое движение она произвела в покое и сделала его прекрасным примером красоты медленных движений ... он стал сильно трагичным, а не просто «жалким», как и следовало ожидать. На пяти-четырех движениях, последовавших за молодыми артистками, занявшими первый раздел, появились старшие, а младшие исчезли, как второй и контрастный раздел. (Эффект, возможно, был в том, что Кэр отгонял Грации) ... В Скерцо все были на сцене вместе. Последнее движение (Ламентoзо) Айседора Дункан в одиночку ...

The experience last night was a very interesting one, and as the music was played exactly as in a fine concert performance, one did not feel the objection that one docs when one hears some of these Chopin and Schumann ballets that have become so popular, where music is rhythmically and orchestrally sacrificed in order that set forms of bodily movement and an arbitrary story may be made of it. . . . 
..
Опыт прошлой ночи был очень интересным, и поскольку музыка игралась точно так же, как в прекрасном концертном исполнении, не было возражений против того, что кто-то слышит некоторые из этих балетов Шопена и Шумана, которые стали настолько популярными, музыка ритмичная и оркестровая приносится в жертву, чтобы установить формы телесного движения, и из неё можно сделать произвольную историю...

It was really in every way a great evening and one is amazed that the hall should be half empty. Will it be full next Saturday? This will be the last opportunity of seeing Isadora Duncan before she goes to her work in Russia-to return when? 
..
Во всяком случае, это был отличный вечер, и [не я] один был поражен тем, что зал был наполовину пуст. Будет ли он заполнена в следующую субботу? Это будет последняя возможность увидеть Айседору Дункан, прежде чем она отправится на работу в Россию, чтобы вернуться, когда?

Thirteen years had passed since we girls had last danced in London in the Duke of York's Theatre. What childhood memories it brought back! The golden watch that turned out to be pure brass; the famous luncheon party at the Duchess of Manchester's house, and the purloined peaches; dancing for the King and Queen; and oh! my lost sovereign! We reminisced about these things in our dressing room after the performance when, lo and behold! who should suddenly open the door and walk in? As if conjured up from the past by our talking about it, like some specter of our childhood days, the tormentor we all loathed and feared-our former English governess! 
She stood there and silently looked at us, even as a serpent hypnotizes its prey. We stared back in stony silence, then we turned around and left. After all these years, she still personified the serpent in our childhood paradise. 
..
Прошло тринадцать лет с тех пор, как мы, девочки, в последний раз танцевали в Лондоне в театре герцога Йоркского. Какие воспоминания о детстве он вернул! Золотые часы, которые оказались чистыми латунями; знаменитая вечеринка с обедом в доме герцогини Манчестера и перламутровые персики; танцы для короля и королевы; и о! мой потерянный суверен! Мы вспоминали об этом в нашей раздевалке после спектакля, когда, и вдруг, о чудо! кто должен внезапно открыть дверь и войти? Как будто из прошлого мы говорили об этом, как какой-то призрак наших детских дней, мучительница, которую мы все ненавидели и боялись - наша бывшая английская гувернантка!
Она стояла там и молча смотрела на нас, как даже змей гипнотизировал свою добычу. Мы смотрели назад в каменной тишине, затем мы обернулись и ушли. После всех этих лет она всё ещё олицетворяла змею в нашем детском раю.

That last performance in London spelled finish to Isadora's original school. Theresa and Lisa confided to me their fears and their resolve not to accompany Isadora to Soviet Russia. "What has gotten into her!" Theresa wailed. "Why, of all places, revolutionary Russia?" 
"It must be perfectly awful there," Lisa chimed in. "The people are starving, disease is rampant, and they walk about in rags. At least, that is what the papers say. What sort of place is that for her to found a dance school in? I cannot understand herl" 
..
Это последнее выступление в Лондоне означало окончание первоначальной школы Айседоры. Тереза и Лиза доверили мне свои страхи и решимость не сопровождать Айседору в Советскую Россию. «Что взбрело ей в голову!» - закричала Тереза. «Почему, из всех мест, именно революционная Россия?»
«Там должно быть совершенно ужасно», - вмешалась Лиза. «Люди голодают, болезни свирепствуют, и они ходят в лохмотьях. По крайней мере, вот так говорят газеты. В каком таком месте она собирается основать танцевальную школу? Я не могу понять её.»

"How shall I ever have the courage to tell her?" Theresa worried. "I know she is going to have a real fit when she hears we have decided not to go with her. It is going to be awful." 
"Yes, please, Irma, be present when we tell her tomorrow morning," Lisa said. "You may be able to help us explain our reasons better than we can. I don't want her to think I am refusing my help, but I am willing to do anything she asksexcept go to Russia. I am simply plain scared of the Bolshies-and that is the whole truth." 
..
«Как мне хватит смелости сказать ей?» - волновалась Тереза. «Я знаю, что у неё будет настоящий припадок, когда она услышит, что мы решили не ехать с ней. Это будет ужасно». 
«Да, Ирма, пожалуйста, приходи завтра утром, когда мы будем говорить с ней,» - сказала Лиза. «Ты можешь помочь нам объяснить наши причины лучше, чем можем мы. Я не хочу, чтобы она думала, что я отказываюсь от своей помощи, и я готова сделать всё, что она попросит, кроме как ехать в Россию. Я просто боюсь Большевиков, и в этом вся правда.

I sympathized with the girls and their reluctance to embark on so dangerous a mission. Few people in those days expressed a willingness to enter, much less live in a country where law and order as we knew it in the West had been completely abolished. The dictatorship of Lenin and Trotsky had created an unholy blood-bath in their unhappy country ever since the October Revolution four years earlier. Certainly it was no fit place for a group of young, sensitive girls, who were concerned for their immediate future. I agreed to support them in their dreaded interview with our foster mother. 
..
Я сочувствовала девочкам и их нежеланию вступить в столь опасную миссию. Немногие люди в те дни выразили готовность идти туда, а тем более жить в стране, где закон и порядок, как мы это знали на Западе, были полностью отменены. Диктатура Ленина и Троцкого создала нечистую кровавую баню в своей несчастной стране ещё с Октябрьской революции, четыре года назад. Конечно, это не подходящее место для группы молодых, чувствительных девушек, которые были обеспокоены их ближайшим будущим. Я согласилась поддержать их в их страшном интервью с нашей приёмной матерью.

It turned out exactly as we had feared: grand hysterics on her part and a flood of tears on theirs. "Ingrates," she called them. When they finally left her angry presence, pale and shaken, I turned to leave also, intending to see the girls off at the station. She called after me, "And you, Irma, are you also leaving me?" 
I hastily assured her I had given her my solemn word and that I meant to keep it. She embraced me, visibly moved, and with tears in her eyes, softly whispered, "Thanks. You are all I now have left in this world." 
..
Получилось так, как мы боялись: грандиозная истерика с её стороны и поток слёз на них. «Неблагодарные», - обозвала она их. Когда они, наконец, покинули её сердитое присутствие, бледные и потрясенные, я тоже повернулась и ушла, намереваясь увидеть девушек на станции. Она позвала меня: «И ты, Ирма, ты тоже меня покидаешь?»
Я поспешно заверила её, что я дала ей своё торжественное слово и что я хотела его сохранить. Она обняла меня, заметно тронутая и со слезами на глазах, тихо прошептала: «Спасибо, ты всё, что у меня сейчас осталось в этом мире».

That afternoon I saw the girls off, saying a sad farewell, since none of us knew when we would meet again. Theresa was planning to marry Stephan Bourgeois, and Lisa was planning an American tour with Anna and Margot. I returned to find Isadora in the midst of a gay party. Dressed in a French gown of lace over blue satin, she sat surrounded by English friends all imbibing champagne. The moment I entered somebody shouted facetiously, "Here comes the school!" 
..
В тот день я увидела девушек и произнесла грустное прощание, поскольку никто из нас не знал, когда мы снова встретимся. Тереза собиралась выйти замуж за Стефана Буржуа, а Лиза планировала провести американский тур с Анной и Марго. Я вернулась, чтобы найти Айседору посреди веселой вечеринки. Одетая во французское платье из кружева поверх синего атласа, она сидела в окружении английских друзей, все пили шампанское. Как только я вошла, кто-то крикнул: «Вот, идёт школа!»

Everybody laughed and joined in nicknaming me "the School." Only Isadora remained serious. Into my mind flashed the silly game we children in Grunewald used to play with our identification numbers and I always proudly ended up with the best prize-number 16, the house number of our beloved Duncan School. And now I myself had to laugh, for here I was actually personifying it. At that instant, Isadora slowly rose from her couch and solemnly called for attention. In the silence that ensued she raised her glass and said, "I propose a toast to Irma." Everybody stood up and Isadora continued, "Here is to the school. God bless her!" 
..
Все засмеялись и присоединились, прозвали меня «Школьной». Только Айседора оставалась серьезной. В моём сознании мелькнула глупая игра, в которой мы, дети в Грюневальде, играли с нашими идентификационными номерами, и я всегда с гордостью получал лучший приз-номер 16, номер дома нашей любимой школы Дункан. И теперь мне самой пришлось смеяться, потому что здесь я действительно олицетворял его. В это мгновение Айседора медленно поднялась с дивана и торжественно попросила внимание. В тишине, которая последовала, она подняла свой бокал и сказала: «Я предлагаю тост Ирме». Все встали, и Айседора продолжила: «Вот, тост школе, да благословит её Бог!»