
Suite in D of Bach
Symphony in G of Mozart

ТЕМЫ для ОБСУЖДЕНИЯ

Система у Дункан определённо была, но это была идеалистическая система представлений о мире, и общая концепция физической и моральной подготовки. В школе отсутствовал движущий механизм, внутренний двигатель, который позволил бы функционировать предприятию автономно, без обязательных пожертвований, внешних денежных вливаний, поддержки меценатов, или без тщеславных устремлений новоявляемых юных айседоринских, которые попадали в систему не в силу собственных убеждений и представлений, а, главным образом, по воле случая. Каким должен или может быть этот двигатель?


МИСТИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ 

 Был почти час ночи 17 марта, когда это случилось. Я вернулась рано после моего выступления; мне обычно нравилось ложиться спать поздно, будучи слишком взволнованной, чтобы заснуть. Лежа, растянувшись на кровати в моей ночной рубашке, готовая выключить свет, меня внезапно охватило удушье. Задыхаясь, я бросилась к окну за воздухом. Поскольку двойное окно было плотно закрыто, мне пришлось подняться на подоконник, чтобы открыть небольшую форточку, которая была достаточно большой, чтобы протолкнуть туда свою голову. В этот момент в мою комнату вошла Елизавета Григорьевна, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Когда она увидела, что я высунула голову из оконной форточки, а температура находилась несколько ниже сорока, она в тревоге крикнула: «Почему Ирмушка! Что с тобой случилось? Ты заболела?» 
 «Я не могу дышать», - выдохнула я и попыталась вдохнуть ледяной воздух. 
«Иди сюда, ты получишь пневмонию!» - она командовала своими профессиональными указаниями как медсестра. Я смиренно повиновалась, чувствуя себя снова совершенно нормальной. Но она настояла на том, чтобы слуга осмотрел печь на предмет возможных угольных испарений, которые могли быть опасными. Всё было в порядке. 
«Надеюсь, у тебя не будет ничего серьезного», - сказала она и измерила мою температуру. Здесь тоже всё было в порядке, и я заверила её, что чувствую себя хорошо и доказала это, быстро заснув.
 Я крепко проспала до утра, когда меня разбудил стук в дверь. Это была телеграмма от моей сводной сестры в Гамбурге. «Мать умерла прошлой ночью», - говорится в сообщении. Это всё. При этих странных обстоятельствах я узнала, что моя дорогая мама умерла. Я не связывала свой предыдущий вечер с этой печальной новостью. И я не могла добраться до Гамбурга вовремя на её похороны.

 Но в ночь на 14 сентября, в тот момент, когда я приняла эту позу на коленях, когда моё тело наклонилось вперед и мой лоб коснулся пола, что-то странное охватило меня, и я застыла на земле. Как будто парализованная, я не могла пошевелить ни одной мышцей. Не зная, я заняла ту же позицию, в которой умерла моя дорогая приёмная мать. Находясь во власти этого странного транса, на глазах у зрителей, я никогда не теряла сознание. Я приказала себе встать и продолжить танец, но моё тело отказывалось отвечать в течение нескольких минут, и я оставалась там, где находилась до самого конца. Моя неподвижность никоим образом не мешала перемещению хора, который, как обычно, выполняли свои движения. Как только я снова смогла двигаться, я закончила танец и бросилась за кулисы в свою гримерную, где я рухнула на стул, белая и потрясенная. Я был уверена, что у меня ползучий паралич, совершенно не подозревая, что я только что пережила некоторое психическое явление. В настоящее время, благодаря изучению экстрасенсорного восприятия, ученые могут объяснить, что случилось со мной. В то время я была совершенно не осведомлена о таких вещах.


ПОЛИТИКА

 «Жизнь в Европе устарела,» - говорила она. «Буржуа слишком безнадежны, чтобы понять, что я на самом деле хотела бы реализовать. Конечно, я понимаю, что нынешние условия в Советском Союзе трудны для режима, который находится в состоянии стабилизации самого себя. Но это не может быть так плохо, как разглядели газеты, или большевики не отправили бы это дружеское приглашение».

 Я вспомнила первые дни нашего приезда в Советскую Россию. Когда, взволнованная диким энтузиазмом относительно новой идеи, которая родилась здесь, Айседора, которая, как бы ВСЁ ВИДЕЛА СКВОЗЬ РОЗОВЫЕ ОЧКИ, воскликнула: «Разве коммунизм не прекрасен!» И я, ПОЛИТИЧЕСКИ СТОЛЬ ЖЕ НЕВЕЖЕСТВЕННАЯ, как и она, хотя и не такая легковерная, закричала с отвращением от нереализма этой новой идеологии, столь НЕСОВМЕСТИМОЙ с моим собственным ЗДРАВЫМ СМЫСЛОМ: «Коммунизм - это болтовня!»
«Как ты можешь так говорить, - запротестовала она, - когда все театры и концерты бесплатны для простых людей? Это то, о чем я всегда мечтала!»
«Это именно то, что я имею в виду, - возразила я, - в чём я поддерживаю коммунизм, в том нет [главного] смысла. Все свободно, но [не] люди!»

 «Я сказала, что мне не важно, что такое правительство, и что, если бы Россия предложила мне школу, я бы пошла туда и согласилась, но про большевиков и их политику ничего не знаю. Так противоречивы истории о большевистском отношении к искусству, что у нас нет понятия, что это на самом деле. Я, конечно же, без колебаний согласился бы с предложением из России... Четыре попытки исчезли в моих усилиях воссоздать танец, как его знали греки, - естественное выражение духа или души. Из двадцати пяти детей, которых я воспитала, только шесть были верны. ... Эти шесть девушек могли бы обучать сотни учеников. Но люди говорят, что они прекрасны, и я полагаю, они поженятся.»

 В нашу первую ночь в Москве мы оставили Жанну одну в комнате, доступной в отеле, в одной кровати, и истерично плачущей, потому что она видела «громадных крыс», а мы провели ночь (с молодым человеком из поезда), блуждая в мистически красивом городе многих церквей и золотых куполов. Он говорил, всё более вдохновляясь, о будущем коммунизма, и к рассвету мы тоже были готовы умереть за Ленина и за его дело. Затем налетели облака, и начался дождь. Наш гид казался в высшей степени безразличным к сырости, и теперь я заметила, что мы ничего не ели в течение четырнадцати часов. После встречи с другими я обнаружила, что настоящий коммунист безразличен к жаре или холоду, голоду или материальным страданиям. Как ранние христианские мученики, они живут так полностью в идеях, что просто не замечают этих вещей. Но мы с Ирмой были измотаны; и поэтому мы вернулись в поезд. 

 Сам Луначарский приехал на Пречистенку, чтобы сообщить нам об этих важных обстоятельствах и сказать, что серьезный финансовый кризис не позволяет правительству поддержать школу. Идеализм Айседоры был разорван в клочья. Она вернулась туда, где она начала - обременённая огромным ремонтом недавно возведённого школьного жилья для более пятидесяти человек. Как и в давние времена, она поняла, что она снова вынуждена давать платные выступления, чтобы поддержать её идеалистическое предприятие. «Чем больше изменений, тем больше это одно и то же.»

 Как только их правительство вмешалось, я больше не владела ими. Мои энергичные протесты были бесполезны. Запуганные и боящиеся того, что может быть сделано с их семьями, они все смиренно повиновались и уехали в назначенное время домой. Ни у одной из моих учениц не хватило смелости отдать мне свою судьбу, как я делала это раньше с Айседорой. Ибо у меня не было намерения, особенно после того, как мы ВДОХНУЛИ ВОЗДУХ СВОБОДЫ в Америке, о возвращении в страну, где С ЛЮДЬМИ ОБРАЩАЮТСЯ КАК С РАБАМИ. Это было трудное решение. Это означало потерю всей моей работы, которая заняла лучшие годы моей жизни. Но никакая жертва не казалась слишком великой ради художественной целостности и приверженности своим принципам, которые могут процветать только в либеральном климате. В тот же день, когда я увидела, как девушки отплывают, я вспомнила слова Айседоры, когда она однажды сказала мне: «Смелость, это долгий путь, но свет впереди ... эти дети эти дети в красных туниках - это будущее, так что хорошо работать на них. Пахать землю, сеять семена и готовиться к следующему поколению, которое будет выражать новый мир».

 Как стало известно вчера, советские власти БРОСИЛИ В ТЮРЬМУ ДВЕНАДЦАТЬ ДЕВУШЕК-ТАНЦОВЩИЦ, которые в прошлом сезоне совершали поездку по Соединенным Штатам под руководством Ирмы Дункан и которые были вынуждены вернуться в Россию прошлой зимой. Согласно сообщениям, ДЕТИ БЫЛИ ЗАКЛЮЧЕНЫ В ТЮРЬМУ из-за того, что они не отправляли советским властям все или часть своих американских заработков во время гастролей в этой стране.
 Сразу по прибытии в Москву из Нью-Йорка у юных девушек был конфискован багаж, включая фонографы, чемоданы, музыкальные инструменты и т.д. Девочки признались, что шоппинг-туры в Америке превратили их из коммунисток в поклонниц капитализма. По завершении американского контракта мисс Дункан в рождественское дни 1929 года, местные советские представители сообщили ей, что девочек нужно немедленно отправить домой. Из-за сильных возражений Ирмы Дункан девушек забрали у неё [под принуждением] и отправили их обратно в Россию.
 Это обвинение этой ВАРВАРСКОЙ СТРАНЫ говорит само за себя. Я почувствовала облегчение, что могу умыть руки от всего этого. Поскольку я была одной из немногих людей в Америке той эпохи, которые на личном опыте знали, пытаясь зарабатывать на жизнь в Советской России, что условия в этой стране, как политические, экономические, так и идеологические, не улучшатся со временем. Напротив. И поэтому Я НЕ ВИДЕЛА ТАМ БУДУЩЕГО ДЛЯ МЕНЯ ИЛИ МОЕЙ РАБОТЫ.


СЛУГА РЕЖИМА

лени рифенштайн

 Эти дети в красных туниках - это будущее. Так что, это прекрасно работать для них. Пахать землю, сеять семена и готовиться к следующему поколению, которое будет выражать новый мир. Что еще можно сделать? ...
 Любовь детям. Вся моя любовь тебе. Ты моя единственный ученик, и с тобой я вижу Будущее. Оно есть, и мы ещё будем танцевать девятую симфонию. С любовью. Айседора
 «Пахать землю, сеять семена ... что еще делать?», - сказала она. Я была в недоумении. 

 «И эта история о том, как вы поедете в Россию, чтобы получить помощь от большевиков, что с этим?» 
 «Я сказала, что мне не важно, что такое правительство, и что, если бы Россия предложила мне школу, я бы пошла туда и согласилась, но про большевиков и их политику ничего не знаю. Так противоречивы истории о большевистском отношении к искусству, что у нас нет понятия, что это на самом деле. Я, конечно же, без колебаний согласился бы с предложением из России... 


КРАСНЫЙ СТАДИОН
Свободный дух в освобождённом теле

 Этим летом в Москве товарищ Подвовский, министр спорта и физической культуры, с должным учётом моих успешных выступлений с моими учениками, сказал мне: «Какая замечательная вещь, если бы вы смогли сделать эту прекрасную работу доступной для ещё многих детей нашего трудоспособного населения - всем тем тысячам мальчиков и девочек, которые не могут покидать жаркий и пыльный город в летнее время. Для них это было бы настоящим благом для активного отдыха и удовольствия».
 Он пообещал предоставить в наше распоряжение большую спортивную арену, стадион под открытым небом под Москвой. Желая попробовать этот эксперимент в массовом обучении, мы разместили рекламу в газетах, предлагая бесплатные уроки. Ответ был потрясающим!  Казалось, все дети в городе хотели танцевать. Подвовский предоставил духовой оркестр. С музыкантами, ведущими нас, и с моими учениками, определяющими темп, - мы несли знамя с лозунгом нашей школы, украшенное малиновыми буквами на белом фоне - «Свободный дух в здоровом теле» - мы прошли от Пречистенки к стадиону. ПОСТОЯННО РАСТУЩАЯ ТОЛПА ДЕТЕЙ, ОДЕТЫХ В КОРОТКИЕ КРАСНЫЕ ТУНИКИ И С БОСЫМИ НОГАМИ, ОЖИДАЛИ, ЧТОБЫ ПРИСОЕДИНИТЬСЯ К НАМ НА КАЖДОМ УГЛУ УЛИЦЫ, И ПОПОЛНЯЛИ РЯДЫ НАШЕГО ПАРАДА.
 С помощью моих молодых учениц я учила пятьсот детей все лето. Это было вдохновляющее зрелище, когда они все танцевали вместе - «как поле красных маков, качающихся на ветру», - сказала Айседора, увидев их.


ЗАТОЧЕНИЕ

 Я уехала в январе, через Варшаву, в Берлин. В спешке, чтобы связаться с внешним миром после моего изгнания, я ворвалась в станционный буфет на польской границе, но не просто поесть, но чтобы СКУПИТЬ ТАМ ВСЕ ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ, КОТОРЫЕ БЫЛИ НЕДОСТУПНЫ внутри Советской России, и о чём я так сильно скучала.
 Я осталась в Берлине достаточно долго, чтобы выступить в «Балуитер Зааль». Реальной целью моего отдыха был мой любимый большой город - Париж. Перед отъездом во французскую столицу я решила поехать в Гамбург для посещения матери. Теперь я была в гораздо более счастливом настроении. С тех пор, как поезд, несущий меня на запад, пересёк Красную границу в Польшу, МОЙ ДУХ ИСПЫТАЛ ПРЕКРАСНЫЙ ПОДЪЁМ, ПОЧТИ КАК БУДТО КАКОЙ-ТО ТЯЖЕЛЫЙ ФИЗИЧЕСКИЙ ГРУЗ БЫЛ СНЯТ С МОИХ ПЛЕЧ. Я полагаю, что подобное сенсационное чувство испытал каждый иностранный гость СССР в те годы, где страшный ГПУ стучал в дверь посреди ночи и распространял холодный ужас в сердца людей. Если человек не жил в такой атмосфере, он никак не оценит значение слова «свобода».

 Однажды днём, во время небольшой передышки от сумасшедшего дождя, я надела мой макинтош и отправилась на прогулку в парк. Я случайно попала в побитый временем сарай, которого я раньше не замечала. От явной скуки я поднялась по узкой, шаткой лестнице, ведущей к сеновалу. Дикое, истерическое кудахтанье кур, потревоженных в их курятнике, приветствовало меня. Я собиралась поспешно отступить, когда, краем глаза заметила, что из того, что на мой взгляд представляло собой кучу куриного навоза, торчит кусок белой бумаги. Я подошла поближе, и, к моему полному удивлению, «куча» оказалась огромным стопкой книг, которые цыплята использовали для насеста. И, удивляйся чудесам! - это были иностранные книги! Французские, немецкие, и, хвала Небесам! - английские книги, и изобилие технических изданий! Почти так же истерично, как и куры, я собрала в свои объятия столько драгоценных томов, сколько смогла, и побежала обратно в дом, чтобы заняться очисткой грязного беспорядка, поскольку сокровища могли быть спасены и восстановлены обратно в библиотеке бывшего владельца. Забыв про дождь, я свернулась калачиком на своей кровати и провела остаток лета, наслаждаясь Троллопом, миссис Хамфри Уорд и романами Баронессы Орчи - музыкальным праздником Лукуллана после литературного голода более пяти лет.

 Когда я оглядываюсь назад, я вспоминаю полное чувство скуки, с которой я размышляла о жизни среди большевиков. В моей нетерпеливой молодости я ожидала, что моя жизнь станет более прекрасной, чем эта. Неприязнь, с желанием уйти и вернуться к цивилизованному существованию, которое я вела раньше, было ощущением, которое я должна была подавить. Поэтому я начала выполнять свою миссию в России в состоянии крайней психической депрессии, о которой я никогда не говорила с Айседорой.


ТОТАЛИТАРНАЯ ШКОЛА

 Мне было указано, что моя прежняя должность художественного руководителя будет упразднена, и я буду впредь действовать просто как инструктор с зарплатой, соразмерной этой работе. Все, кто сейчас связан с институтом, будут заменены членами Коммунистической партии, и мне самой придётся подвергнуться идеологической обработке. Они не требовали немедленного вступления в партию, но, очевидно, это должно было произойти, если бы я хотела успешно функционировать в полностью коммунистической организации. Я НИКОГДА НЕ МОГЛА ПРИНЯТЬ ТАКУЮ АВТОКРАТИЧЕСКУЮ ИДЕОЛОГИЮ. ЭТО ПРОТИВОРЕЧИЛО ВСЕЙ МОЕЙ КОНЦЕПЦИИ О ТОМ, КАКИМ ДОЛЖНО БЫТЬ СВОБОДНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮДЕЙ. Я была слишком глубоко проникнута американскими демократическими принципом правления. Когда дело дошло до моей собственной работы, моя преданность принадлежала Айседоре и её идеалам физического воспитания для детей, а не идеалам коммунистов, представленным товарищем Подвойским. Я боролась с этим принципом всю свою жизнь в школе Элизабет Дункан под руководством Макса Мерца, так как же теперь, со всей совестью, присоединиться к нему при Советах? ОНИ БЫЛИ ПОЛНЫ РЕШИМОСТИ ИСКОРЕНИТЬ КАЖДЫЙ ДУХОВНЫЙ АСПЕКТ НАШЕГО ТАНЦА И ПРЕВРАТИТЬ ЕГО В ПРОСТО ЕЩЁ ОДНУ ГИМНАСТИКУ ДЛЯ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ. Я не помогла бы в убийстве искусства, созданного для достижения благородной красоты в движении. Люди, которые не верили в человеческую душу, стремились убить самую душу нашего танца, танца, каким его представляла Айседора Дункан.
 В те дни, в конце 1920-х годов, я была одной из немногих людей с Запада, которые знали, что коммунисты в России делали с художниками. Сегодня, особенно с печальным примером Бориса Пастернака, это общеизвестно. То господство Большого брата в Кремле над творческим инстинктом в художниках было тем, что я должна была избежать. В ПОРАБОЩЕННОМ ОБЩЕСТВЕ НЕТ МЕСТА СВОБОДОЛЮБИВОМУ ХУДОЖНИКУ. Этот мой пророческий внутренний голос справедливо кричал мне, чтобы я уходила, пока не стало слишком поздно. Мне предстояло принять серьезное решение: остаться, увидеть себя и своё искусство порабощенными ценой государственной поддержки и осуществить хотя бы часть мечты Айседоры; или уйти и сжечь мои мосты позади меня, с перспективой начать всё заново в свободном обществе. Я выбрала последнее.


ГИМНАСТИКА 
Max Merz, Korperkultur [physical culture] and racial hygiene
Макс Мерц, Культура тела и расовая гигиена

 Мотивирующей силой всего этого бизнеса расовой культуры был Макс Мерц. Фанатик по этому вопросу, амбициозный и оппортунистический, он сумел оказать некое влияние на Элизабет, подобно Свенгали [главный герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье 1894 года]. Он родился в Вене, в семье чешских родителей, изучал композицию и дирижировал в Венской консерватории, финишировал в берлинском музыкальном мюзикле Университет. В один прекрасный день, увидев танец Айседоры Дункан, он настолько увлекся идеей сочинения музыки для неё, что подал заявку на работу в школу Груневальд в конце 1906 года. Там он встретил не Айседору, а её старшую сестру, и с этого момента они стали близкими друзьями и союзниками. Он выступал в качестве музыкального директора и дирижера для школьных выступлений. Когда Айседора решила перенести своё учреждение в Париж, Мерц воздействовал на Элизабет, чтобы остаться в Германии, стране, которой он восхищалась больше, чем любой другой, - и открыть там свою собственную школу. Будучи более чем преданной ему, она всецело согласилась.
 Умный человек, одержимый теорией, предназначенной для пропаганды, он разработал природную склонность к чтению лекций. Он вставал и читал лекции в любом месте, в любое время. Его обычные разговоры неизменно превращались в речи, и, начав, он часами преследовал людей. В продвижении Школы Физической Культуры Элизабет Дункан он, наконец, нашёл свою истинную профессию. Приветливый в манере и привлекательный для женщин - с известным венским очарованием "целователя рук" и таким типом лести - он не испытывал особых трудностей в том, чтобы заставить людей расстаться со своими деньгами для своего любимого проекта. Тот постепенно обретал форму на холме недалеко от Дармштадта, где Мерц как-то уговорил правящего великого князя пожертвовать ценную собственность. С одной стороны, доктринер [следующий своей оторванной от жизни теории или догме, схоласт, начётчик], проповедующий физическую культуру и расовую гигиену, и предоставляя музыкальные сопровождения наших танцевальных концертов, с другой, ему удалось сбить с толку многих его слушателей. Как заметил один из наблюдателей в Гамбурге:
 Школа Элизабет Дункан для молодых девушек из привилегированного класса претендует на роль ИНСТИТУТА, ПОСВЯЩЕННОГО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ, А НЕ ИСКУССТВА ТАНЦА. Тогда почему, ради бога, они искажают картину своих намерений, давая танцевальные представления?
Я убежден, что большинство общественности, несмотря на объяснения директора Макс Мерца, покинули театр с впечатлением, что это учреждение физической культуры действительно представляет школу танцев.
 Вероятно, это связано с именем Айседоры Дункан, чей дух возглавляет всё шоу.
 Независимо от того, насколько сильно Элизабет и Мерц пытались оттолкнуть нас от художественного влияния Айседоры, им не удалось уничтожить дух танца, который внушила Айседора в её бывших учениках. Чтобы превратить нас в их концепцию образцов физической культуры, они даже прибегли к отчаянным средствам привлечения офицера шведской армии, чтобы обучить нас гимнастике. Айседора прямо заявила, что «ШВЕДСКАЯ ГИМНАСТИКА - ЭТО ЛОЖНАЯ СИСТЕМА КУЛЬТУРЫ ТЕЛА, ПОТОМУ ЧТО ОНА НЕ УЧИТЫВАЕТ ВООБРАЖЕНИЕ И РАССМАТРИВАЕТ МЫШЦЫ КАК САМОЦЕЛЬ».*Жизнь, с. 189. 
 Когда после столь строгой физической подготовки (напоминающей во всех отношениях жесткую тренировку солдат на параде), месяц за месяцем, год за годом, мы всё ещё сохраняли искру и продолжали танцевать так, как нас учила Айседора, но они продолжали пренебрегать нашими усилиями. Если люди хвалили наши танцы, Элизабет говорила им, что мы только «подражали» её сестре. Она, несомненно, хорошо знала, что Айседора, как создатель и уникальный экспонат её искусства, была также нашим единственным примером, и что она, Элизабет, не имела ничего, что могло бы внести вклад в эту конкретную область. Её собственным ученикам приходилось искать в другом месте для вдохновения и руководства, если они хотели квалифицироваться как настоящие участники танца, как это представляла Айседора. Она знала, что Айседора с самого начала собиралась обучать специально избранных учеников для продолжения своего искусства.
 Её тело танцора было инструментом, Айседора представляла в своей собственной персоне два не обязательно связанных принципа: как творческий, так и интерпретирующий. Чтобы правильно интерпретировать её хореографию, как с физической, так и с духовной точек зрения, мы не могли сделать иначе, чем танцевать по её образу. По своей собственной причине Элизабет хотела предотвратить это любой ценой.
 Я про то, что за всё время, пока я была учеником школы Дармштадта, не могла примирить духовные учения Айседоры с материалистическими идеологиями, изложенными Элизабет или расовыми теориями, которые пропагандировал Макс Мерц. Я так же не охотно соглашалась носить их неудобную, не идущую к лицу школьную форму, состоящую из колючего серого шерстяного нижнего белья, тонкой одежды и серых шерстяных чулок в форме длинных оперных перчаток с отделениями для каждого пальца ноги. Последние предназначались для ношения специально разработанной ортопедической обуви с отдельными отсеками для размещения отдельных пальцев. Невозможно просто описать мучительную пытку, которую я испытывала в этих современных инструментах инквизиции. У Танте Мисс было умение заставлять её учеников чувствовать себя несчастными. Не то, чтобы она показывала хороший пример, используя их сама. О нет, её непримиримое спартанское отношение исключало её собственный дискомфорт.


ШНЕЙДЕР 
Шнайдер

25 июля.
 Мы всё утро ждали, чтобы услышать что-то от Товариша Луначарского, который пригласил нас сюда, но не получили ни слова до полудня. Они провели нас к квартире мадам Гельцер. Известная балерина уезжает в тур. 
 Там мы встретились с Ильёй Шнайдером, журналистом и близким другом Екатерины Гельцер. Он написал в своих воспоминаниях: 
 Зазвонил телефон на моём столе, и секретарь Луначарского сказал, что НАРКОМ хочет поговорить со мной. Луначарский сообщил о прибытии знаменитой танцовщицы Айседоры Дункан, которая хотела отдать свой труд и опыт в художественном воспитании детей в Советской России.
 «Мы ожидали Дункан через три дня,» - сказал мне Луначарский, - но вчера она неожиданно приехала и должна была остаться в комнате в гостинице «Савой», которая в настоящее время совсем не построена, можно даже сказать, что это катастрофа. В то время, пока мы ищем другие квартиры, разве мы не могли бы разместить её на время в квартире Екатерины Васильевны Гельцер, которая уехала, и, как я слышал, она доверила ей квартиру?»
 Я не сомневался, что Гельцер согласится на это, но тем не менее я попросил разрешения перезвонить через несколько минут, пока я посоветуюсь с сестрой Гельцер, женой Ивана Михайловича Москвина. ОНА, КОНЕЧНО, СОГЛАСИЛАСЬ, и я сообщил об этом Луначарскому. 
«Пожалуйста, иди в квартиру Гельцер,» - ответил Луначарский, - «посели её там и ПРИСМОТРИ за ней некоторое время».

 Нет, мои планы на будущее - даже если в то время появился бы подходящий мужчина (что, впрочем, он так и не сделал) - исключали любой брак с советским гражданином. Я не собиралась совершать такую роковую ошибку. САМА МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТОБЫ МОИ ДЕТИ РОДИЛИСЬ ПОД ДИКТАТУРОЙ И ВЫРОСЛИ КАК КОММУНИСТИЧЕСКИЕ РАБЫ, НАПОЛНЯЛА МЕНЯ ОТВРАЩЕНИЕМ.


ФИЛЬМ

Одиннадцатого июня мы даём мемориальное представление в честь Айседоры Дункан здесь, в Москве, в Большом театре. Будет выступать Луначарский, Станиславский и другие, важные личности в искусстве и науках. КОРОТКИЙ ФИЛЬМ, ПОКАЗЫВАЮЩИЙ Айседору в её последней поездке в Ниццу за несколько дней до её смерти, будет предшествовать выступлению меня лично и моих девушек в «Патетической Симфонии» Чайковского с Московским симфоническим оркестром. После этого я вышлю вам программы и газетные вырезки. В летние месяцы, прежде чем отправиться осенью в Америку, я буду работать и репетировать наши программы. Я слышла через мистера Августина Дункан о мемориальном фестивале, который вы планируете в Мэдисон-Сквер-Гарден, и я надеюсь, что из этого выйдет что-то прекрасное. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь сделать это.

Одиннадцатого июня мы даём мемориальное представление в честь Айседоры Дункан здесь, в Москве, в Большом театре. Будут выступать Луначарский, Станиславский и другие важные деятели искусства и науки. КОРОТКОМУ ФИЛЬМУ, ПОКАЗЫВАЮЩЕМУ АЙСЕДОРУ В ЕЕ ПОСЛЕДНЕЙ ПОЕЗДКЕ В НИЦЦУ ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО ЕЕ СМЕРТИ, будет предшествовать представление меня лично и моих девушек в «Патетической Симфонии» Чайковского с Московским симфоническим оркестром. Я пришлю вам программы и газетные вырезки позже.

Один ангажемент привёл к другому и, в конечном итоге, к трансконтинентальному туру. Мы также внесли свою лепту для различных военных благотворительных организаций. Главным событием такого рода был концерт под открытым небом с оркестром Баррере для итальянских военных «Помощь союзников», который был поставлен в Кенилворт, поместье Джорджа Пратта в Глен-Кове на озере Лонг-Айленд. Мистер Пратт, ФОТОГРАФ-ЛЮБИТЕЛЬ, СНИМАЮЩИЙ В ЦВЕТЕ, СДЕЛАЛ НА ТОЙ НЕДЕЛЕ МНОГО НАШИХ СНИМКОВ, когда мы остались с ним и его женой. Он поставил нас в изящных позах, держащих гирлянды из роз или стоящих среди высоких лилий Мадонны, и среди голубого ириса, отраженного в прозрачном бассейне затонувшего сада, где мы танцевали.


ЗАКАТ СЛАВЫ

Однако из-за войны необходимые документы из-за рубежа не могли быть получены. И поэтому мы только изменили наши имена на Дункан*, как она предложила, легализовав этот акт в нью-йоркском суде. Мы также обратились за американским гражданством. С этого периода датируется более интимная связь с женщиной, которая теперь была моей приёмной матерью. Растущая, ласковая дружба создала бы уже существующую связь между нами и ещё более близкую. Эта возможность познакомиться друг с другом лучше, возникла после её перерыва с Зингером. Его финансовая помощь резко прекратилась, и у неё не было средств. Внезапно она оказалась не в состоянии поддерживать образ жизни, к которому она привыкла. Она также не могла поддерживать школу для взрослых девушек. Она отказалась от своего элегантного люкса в Ритце и неохотно переехала в более дешевый отель. Шесть из нас нашли временные дома с родственниками и друзьями. 
*Моим оригинальным именем была Ирма Доретт Генриетта Эрих-Гримм.

В своем дневнике от 15 мая, я отметила: «Наше последнее выступление в сезоне в Карнеги-холл» - нисколько не подозревая, что мой внутренний голос всё время пыталась сказать мне: именно, что это действительно был конец танцовщиц Айседоры Дункан - как группы из шести человек. Первое звено в цепочке будет нарушено Эрикой. Она и Марго никогда не были особенно выдающимися в танце, Эрика решила покончить с собственной танцевальной карьерой. Теперь ей предстояло изучать живопись с Винольдом Рейсом. Это она сделала после летних каникул в Швейцарии. 

Из-за её личного отчуждения от Айседоры Анна покинула группу. Таким образом, остались только четыре девочки - Лиза, Тереза, Марго и я.

 «Кто хочет отправиться со мной в Россию?» спросила Айседора, когда она вернулась из Лондона, и я без колебаний сказала, что готова. Две другие девочки (Лиза и Тереза, потому что нас было только трое, теперь танцующих с ней) казались менее заинтересованными. Она улыбнулась мне и сказала: «Я знала, что могу рассчитывать на тебя».

В тот день я увидела девушек и произнесла грустное прощание, поскольку никто из нас не знал, когда мы снова встретимся. Тереза собиралась выйти замуж за Стефана Буржуа, а Лиза планировала провести американский тур с Анной и Марго. 

ВИЗУАЛИЗАЦИЯ

Германия, в тот период ещё империя, в течение последних трех десятилетий наслаждалась состоянием непрерывного мира. Либеральные искусства и науки процветали. Поэтому неудивительно, что когда Айседора прибыла со своими танцами, вдохновленными идеалами эллинов, художники и интеллигенция Германии увидели в ней какое-то божественное проявление. Она в свою очередь - её воображение, зажженное великими мастерами немецкой музыки, - начала новое смелое начинание в истории танцев, когда она создала свою собственную хореографию в Седьмой симфонии Бетховена, которую Вагнер назвал «Апофеозом танца». Он был воодушевлен по её желанию сблизить две сестры искусства, музыки и танца, ближе друг к другу. Такое предприятие создало ощущение среди любителей музыки, которые запутались в горячих дискуссиях о том, нужна ли музыке Бетховена эта визуализация. Но у неё не было выбора, потому что только в великой музыке она находила источник вдохновения, гармонирующий с её высокими идеалами.


ЖЕСТОКОСТЬ

 Это была амбициозная программа, и мы в первую очередь взяли на себя обязательство, но с некоторыми оговорками и многими опасениями во втором. Я всё ещё вижу шокированные выражения среди местного населения, особенно женщин, когда мы, ученики Дункан, впервые появились среди бела дня с приходом весны, одетыми в туники и босыми ногами в сандалиях, на открытых улицах Берлина. Жалкие восклицания вроде: «О, вы, бедные, бедные, маленькие дети! Почему, вы, должно быть, замерзаете до смерти с так немного надетом!» окружали нас. Подойдя к нашей невинной гувернантке с угрожающими жестами и взглядами, они кричали вслед за ней: «Это жестокость, вот что это! Мы должны вызвать полицию после этого. Жестоко! Жестоко! Жестоко!
 «К сожалению, это никоим образом не конец. Никто не считался с другими детьми окрестностей, в основном мальчиками, которые подвергли нас бедных жертв тому, что было незначительным преследованием. Как и древних христианских мучеников, нас фактически побили камнями. Часто (и это было очень унизительно) дети забрасывали нас - в эту эпоху конных экипажей - чем-то полностью другим! Таким образом, мы постоянно были вынуждены уклоняться от камней, которые причинили боль или грязь. Мы часто впадали в панику, несмотря на героические усилия со стороны нашего сопровождающего, чтобы отбиваться от этих диких орд оскорблений, связанных с несовершеннолетними.
 Как я боялась этих ежедневных прогулок! Мне было стыдно разоблачать мои голые конечности публично, и они внушили мне необоснованный комплекс, когда я позже испытывала большие трудности в преодолении этого, в том, чтобы не одеваться, как другие люди. Новые идеи всегда пугают людей. Но вряд ли кажется правдоподобным, что в первое десятилетие этого атомного века ученики Айседоры Дункан должны были побиты камнями из-за их нетрадиционной одежды. Но новая идея была на марше, и ничто не могло остановить её прогресс.


ЁЛОЧКА

 Зима в этом году во Франции оказалась исключительно серьезной. Было так холодно, что насос застыл, и старшие девочки вынуждены были взломывать лёд, чтобы получить воду для наших холодных ванн. К тому времени наши открытые сандалии износились и имели в них такие большие отверстия, что мы практически шли босиком по снегу. Наша одежда тоже была потрепанной и приносила мало тепла. К счастью, некоторые угольные огни в открытой решетке немного грелись в крошечных комнатах, иначе мы наверняка замерзли до смерти. Во время плохой погоды, заключенные в закрытом помещении, мы сидели прижавшись на полу (там не было стульев), рядом с очагом и коротали время весь день до сна. У нас не было книг или игр, чтобы держать нас в покое. По-видимому, никто не заботился о том, что с нами случилось. Цузиниер, немая старуха, занималась исключительно приготовлением скудной еды. Припасы быстро сокращались. Наша ежедневная еда в зимние месяцы состояла исключительно из тыквенного супа или блюда из вареного картофеля. Вилки не были доступны, хотя мы были гостями миллионера, мы ели ложками, единственной кухонной утварью, предоставленной миссис Гилман.
 Время, казалось, стояло на месте, ничто не ожидалось, даже приближение Рождества. Обычные рождественские пакеты из дома не смогли прибыть. Наши родители не знали о нашем точном местонахождении во Франции, и почта из Груневальда не могла быть отправлена. Не то, чтобы мы, дети, уклонялись от желания переписываться; у нас просто не хватало денег на покупку марок, и в нашем невежестве мы не подозревали, что письма могут быть отправлены без них. Перспектива того, чтобы отпраздновать нашего возлюбленного Вейнахтена в одиночестве на чужой земле, вызвала много тоски. Сочельник озарился, когда миссис Гилман удивила нас, вызвав нас в замок.
 Мы привели себя в порядок, как смогли, и с нетерпением подошли к нашей хозяйке, которая стояла в ожидании у боковой двери. С нашими обнаженными носками, торчащими из наших сандалий в снегу, мы вежливо повернулись и сказали «С Рождеством».
 «Да, это то, что я хочу вас видеть», - сказала она, внимательно глядя на нас, без особой улыбки. Она попросила нас в стеклянный вход в боковую дверь, но не позволила нам войти в дом, как если бы наше присутствие могло его запачкать. Она открыла дверь и показала нам огромное, украшенное рождественское дерево в зале. Со спонтанными восклицаниями при прекрасном виде на дерево с множеством привлекательно обернутых презентов внизу, мы подступили вперёд для более близкого взгляда. Но она сдержала нас. «Нет, не входите», - сказала она. «Вы только поцарапаете полы, я просто подумала, что вы, возможно, захотите увидеть дерево, так как у вас его нет».
 Она шагнула внутрь на мгновение, и вернулась с открытой коробкой с конфетами. «Вот, возьмите по одной», сказала она более дружелюбным тоном и предложила каждому ребёнку конфету. Затем она закрыла ящик и вернула его на стол в зале. Мы стояли, стиснутые вместе на маленьком входе, наблюдая за ней, не зная, что делать или говорить, надеясь на более дружественный человеческий контакт.
 «Хорошо, бегите теперь», сказала она, отпустив нас. «Я просто хотела показать вам рождественское дерево. Вы понимаете, не так ли?» Мы кивнули головой и грустно поплелись обратно в наши голые комнаты. В Европе дерево уже зажгли, и потом, в канун Рождества, открывались подарки. Мрачно мы сидели на полу рядом с огнём после нашего ужина из тыквенного супа, и ждали чего-то. Но чего? Снаружи было холодно и всё было занесено снегом.


БОЛЬШОЙ ДЕНЬ

 Затем наступил большой день. Волнение этого момента никогда нельзя повторить. Здесь я, после семи месяцев ученичества, была готова дебютировать на сцене. Такое волнение приходит к немногим детям, и когда это происходит, они никогда не будут потом такими же. Чудесный ингредиент, прекрасное чувство удовлетворения, затем добавляется к обычной повседневной жизни. Это то, что средний ребенок никогда не испытает.

 На столе рядом с ней, всё ещё частично обернутые зеленой тканью из коробки флориста, лежали свежие цветы, которые она использовала в качестве венков или украшений для её различных танцев. Открытый гардероб был переполнен изобилием туник и шарфов, необходимых для исполнения. Шезлонг в углу держал её белые и красные индийские шали, чтобы она могла растянуться и отдохнуть во время антракта. Трехчасовая программа непрерывного танца - самое напряженное дело. Горло пересыхало, а утолить жажду водой - смертельно. У чистой воды есть забавное свойство прыгать внутри с каждым живым шагом, - ужасные ощущения. По этой причине, чтобы облегчить безумную жажду, она предпочитала бокал шампанского во время антракта. Она никогда не принимала ни капли чего-нибудь более крепкого.
 Затем она сделала то, от чего до сих пор воздерживалась. Она предложила нам большой бокал шампанского и призвала каждого из нас сделать один глоток. «Это не повредит вам и поможет привести вас в правильное настроение для сцены соблазнения», прошептала она. (Это была её привычка часами молчать в день представления.) Она сама была похожа на Богиню соблазнения, в длинном кремовом атласном платье, плавным красным бархатным плаще и короне из красных и белых цветов розы в её каштановых волосах.

ТУНИКИ 

Это забавляло нас, когда мы видели, как платья были скручены вместе и перевязаны поясом - точное подражание тому, как мы относились к нашим танцевальным туникам. Чтобы достичь такого же складчатого эффекта, наблюдаемого в греческой скульптуре, мы начинали с опрыскивания туники водой. Затем две девушки схватывали концы, сложив одну крошечную складку на другую, а затем всё закреплялось лентой. Это нужно было повторять после каждого выступления, поэтому туники были в правильной форме для следующего [выступления]. С таким большим количеством туник, это был трудоемкий и терпеливый процесс. Сама Айседора научила нас этому трюку. Она также должна была показать это Фортуни, который изобрел секретный процесс, чтобы сохранять [структуру] платья искусственно, хотя и не надолго.

==