Я не видел, где моя личная карьера как художника имела к этому какое-то отношение. Все, что я сделал, это сказать правду, как я знал, когда ее спрашивают о ее местонахождении на определенную дату. Я никогда больше их не видел. Эта глава в моей жизни была закрыта.

Мы приземлились во Владивостоке в конце февраля 1927 года. Для русского народа в те ранние годы коммунистического правления любой, кто возвращался из-за границы по своей собственной воле, пробовав свободу, казался таким же странным и чудесным, как какое-то странное животное в зоопарке , Поскольку мы были zagranitsa, как они это называют, публика смотрела на нас с изумлением. Местные театральные менеджеры отказались позволить нам проскользнуть, не обналичивая по случаю. Мы получили двухнедельное участие от них с финансовой гарантией. С их стороны это было довольно амбициозным делом, учитывая, что мы играли этот период во Владивостоке до нашего отъезда в сентябре. Но мы не считали их изобретательность.

Они пришли ко мне однажды утром и спросили меня, соглашусь ли я на выставку наших трофеев и покупок в фойе театра. У меня не было возражений.Однако они не останавливались на наших трофеях и китайских сувенирах. Они убедили меня показать каждое платье, шляпу и кусок шелкового нижнего белья, включая чулки, которые я купил; даже такие глупые предметы, как пороховые компакты, помады и парфюмерию, из которых я принес значительный запас, зная полное недоумение таких товаров в России. Я громко рассмеялся и воскликнул: «Вы, должно быть, шутите!»

«Ньет! Ниет!» они сказали и заверили меня в обратном. Насколько правы они оценивали жадный интерес к внешнему товару со стороны среднего гражданина, была доказана ночь нашего первого выступления. Аудитория не могла быть оторвана от экспоната во внешнем фойе, и ее снова уговорили на свои места. Я был так в восторге от этой возможности участвовать в некоторой эффективной пропаганде в обратном порядке, демонстрируя виды товаров, доступных всем людям на ((с другой стороны), что я с радостью согласился с предложением Шнайдера о том, чтобы мы остановились на наш путь домой во всех крупных центрах - Хабаровске, Чите, Благовещенске, Иркутске, Красноярске, Томске, Омске и т. д., прямо в Москву. Мы бы, как он выразился, в российском эквиваленте, «очистить» и вернуть растворитель Этот план был нарушен приказом Наркомпроса немедленно вернуться домой. Дети, отсутствующие в школе в течение семи месяцев, должны были составить свою учебную программу на этот учебный год. Мудрым Большим братьям в Кремле не приходило в голову, что дети узнали больше, более широкие взгляды на мир, путешествуя, чем через все книги, написанные марксистами в школе. Но, снова поднявшись на советскую землю, мы должны были повиноваться.

Остановившись на пару дней в Хабаровске, где мы уже были забронированы заранее и не смогли сломать дату, у меня был самый странный опыт. Температура в середине марта снизилась до сорока ниже нуля. Снег по всему городу был на Амуре, названный в честь гетмана казаков. Перед моим отелем статуя основателя графа Муравьева-Амурского была невидима под его мантией снега. Сибирь, такая теплая в августе, когда богатая черная земля давала золотой урожай в нашей поездке на восток, теперь проявила себя в своих истинных цветах. Вот как выглядит большая часть года - ледяная, замороженная трата, не имеющая никакого отношения к дереву или кустарнику. Это дом горностай и неуловимый соболь. Дома - это бревенчатые домики с двойными окнами, запечатанными против смертельного холода. Отель предлагает своим гостям необычные удобства и тепло. У меня была большая комната, чья главная особенность притяжения в этом арктическом климате - белая фарфоровая печь, которая доходит до потолка в одном углу комнаты, так что они могут легко вытащить ее из коридора снаружи.

Час был почти полночь семнадцатого марта, когда это произошло. Я ушел на пенсию рано после моего выступления; Мне обычно нравилось ложиться спать поздно, будучи слишком запертым, чтобы заснуть. Лежа, растянувшись на кровати в моей ночной рубашке, готовая выключить свет, меня внезапно охватило удушье. Задыхаясь, я бросился к окну для воздуха. Поскольку двойное окно было плотно закрыто, мне пришлось подняться на подоконник, чтобы открыть небольшой вентилятор, который был достаточно большим, чтобы пробить мою голову. В этот момент Елисавета Грегорьевна вошла в мою комнату, чтобы предложить мне спокойную ночь. Когда она увидела, что я высунул голову из оконного вентилятора, а температура согнулась около сорока ниже, она в тревоге крикнула: «Почему Ирмушка! Что с тобой случилось? Болезни?»

«Я не могу дышать», - выдохнул я и попытался вдохнуть ледяной воздух. «Иди сюда, ты поймаешь пневмонию!» она командовала своими профессиональными акцентами в качестве медсестры. Я смиренно повиновался, чувствуя себя совершенно нормальным снова. Но она настаивала на том, чтобы слуга осмотрел печь на любые возможные угольные пары, что могло быть опасно. Все было в порядке. «Надеюсь, ты не придумаешь ничего серьезного», - сказала она и приняла мою температуру. Все было в порядке здесь, и я заверил ее, что я чувствую себя прекрасно и доказал это, быстро упав спать.

Я крепко спал до утра, когда рэп в моей двери разбудил меня. Это была телеграмма моей сводной сестры в Гамбурге. «Мать умерла прошлой ночью», - говорится в сообщении. Это все.В этих странных обстоятельствах я узнал, что моя дорогая мать скончалась. Я не связывал свой предыдущий опыт с этой печальной новостью. И я не мог дойти до Гамбурга во время ее похорон.

Транссибирская железная дорога заняла восемь дней, чтобы добраться до Москвы, и самолет не мог быть. Ничто не было столь печальным, как это долгое путешествие по железной дороге. Он путешествовал через безграничные степи, без каких-либо признаков жилья, и проходил целыми днями через тайгу, лесной пустыне, подобно нашему Среднему Западу, в плоскостности, только более опустошенной в аспекте. Я был рад выйти из поезда в Москве. Кажется, я ушел на всю жизнь.

Во время нашего долгого отсутствия все изменилось в 20-м Пречистенке. Жилые помещения находятся на высоте, пустое пространство заполняется автоматически, как вода, стекающая в канаву. Я полагаю, потому что мы отправились в Китай, власти жилья считали естественным, что группа китайских студентов должна занимать наше пространство, пока мы были в отъезде. К счастью, моя комната была по-прежнему доступна, но моя ванная была выделена, светильники вырваны, а вместо них установлен ряд шести туалетов. Я был так возмущен, что я пожаловался на самого важного чиновника - Луначарского, - и он, как обычно, пришел мне на помощь. Через два дня у меня была потерянная ванная комната. Мы обнаружили, что тяжелые зимние снеги обрушились на часть крыши, покрытой оловом, и что большая часть денег, которые мы отправили на содержание нашей школы, отправилась на ремонт. Правительство отказалось выделить средства для этой цели. Это выглядело как безнадежная ситуация. Как я мог добиться реального прогресса в этой стране?

Старая депрессия снова охватила меня. И вдобавок ко всему, печальная новость о смерти матери заставила меня почувствовать слабость и дух. Я написал моей замужней сестре Анне Аксен, которая рассказала мне о матери, и попросила ее дать мне все подробные сведения. Когда я вернулся домой, я нашел ее письмо. Она описала похороны матери и продолжила:
Все происходило так быстро, и даже для нас это было совершенно неожиданным. Только две недели назад мать сама ходила в больницу, и первые восемь дней казалось, что она не очень болен. Она даже пошутила с медсестрами. Но у нашей дорогой матери была старая жалоба, астма и слабое сердце, поэтому доктор сказал. Сначала мы пошли к нескольким специалистам, потому что она всегда жаловалась на боль в горле, но они ничего не могли найти.

В среду я посетил ее со своими детьми. Она всегда была так рада, когда кто-то пришел к ней. Уже тогда было очень заметно, что ее здоровье начало терпеть неудачу. Однако она много говорила, и когда я пришел на следующий день, мы поговорили о вас. Еще раз я поднял вопрос о том, чтобы уведомить вас о ее болезни, но ее выраженное желание состояло в том, что вам не следует рассказывать. Она не хотела этого слышать. Она повторила, как она так часто делала, что вы не должны беспокоиться. Но она всегда думала о тебе и постоянно питала в ее сердце большое желание любимой дочери Ирмы.

В четверг утром она оказалась очень слабой. Она сказала мне: «О, Анна, как я могу прийти к таким страданиям!» ... и тогда мне пришлось открыть окно для нее, потому что ее дыхание было слишком коротким ... Она сказала: «Возьми стул и сядь рядом со мной и продолжай все еще».

Я взял ее руку в мою, и она никогда не отпускала ее. Мы сидели так тихо, долгое время, тишина со временным стоном, потому что мать была в ее последней агонии.

Пришел доктор, и мать пожаловалась, что не может проглотить. Он сказал, что исправит это и даст ей инъекцию. После этого наша дорогая мать мягко выдохнула ее, она заснула, чтобы больше не проснуться. Ирма Дункан в Москве, ок. 1925.

Школа Айседора, Дункан, Москва. «Молодая женщина, которую я никогда не знала». Мама Ирмы, сфотографировала несколько лет до ее брака.

Когда я прочитал предложение «мне пришлось открыть окно для нее, потому что ее дыхание стало слишком коротким», мой разум мгновенно вспыхнул обратно в этот гостиничный номер в Сибири и как я вдруг открыл маленькое окно, задыхаясь от дыхания в тот день, когда умерла мать. И тогда я понял, что это было предчувствие, потому что со мной ничего физически не было. Некоторое странное сверхъестественное проявление овладело мной - так называемый психический опыт, чтобы подготовить меня к потрясению, которое должно было последовать. Я приготовился к отъезду в Гамбург и поселился в небольшом поместье матери. Тем временем я написал еще одно письмо моей сестре и со временем получил от нее ответ. Она сказала:

Я так рад узнать, что вы благополучно вернулись в Москву из своего долгого восточного тура. Здесь, на родине, мы всегда следовали за вашими путешествиями на карте, потому что эта заинтересованная мать чрезвычайно. Она подписалась на журнал, а прошлой зимой было много написано о Сибири и Китае со многими иллюстрациями. Она рассказывала мне об этих странах и замечала, насколько лучше она теперь может представить себе, как выглядят окрестности.

Да, дорогая сестра, как вы упомянули в своем письме, вы действительно потеряли очень преданную и самоотверженную мать. Она плакала горькими слезами из-за ее тоски по тебе, ее единственного ребенка. Она любила изливать свое сердце на меня, так как я тоже, в некотором роде, был ее ребенком, не узнав ни одной другой матери, кроме нее. Мне было всего пять лет, когда она пришла к нам и позаботилась обо мне после смерти моей матери. Ее жизнь тогда была нелегкой, но она всегда смотрела в будущее с оптимизмом, надеясь на лучшие дни.

Я часто рассказываю своим детям о бабушке и ее битвах в жизни и о кресте, который ей приходилось терпеть. И как грустно, что в ее последние годы, когда дело выглядело более ярким для нее, она, бедная душа, вынуждена была покинуть нас. Вы, должно быть, получили ее последнее письмо, написанное в день ее рождения 18 февраля, когда мы провели весь день вместе. У нее было так много подарков и цветов, и он казался таким счастливым и веселым. Она даже потакала всем детям с детьми. Моя собственная маленькая Ирма втянула край носового платка для бабушки. Это дало матери столько удовольствия, что она сказала ей: «Этот прекрасный платок, который я возьму с собой в могилу». И четыре недели спустя она была мертва. Как странная жизнь!

Когда я поехал в Гамбург, я посетил могилу матери. Она любила цветы. Всю жизнь в ее кухонных окнах заполнялись кастрюли или кактусы. Я посадил розы на ее последнем месте отдыха. Я оставил все, что принадлежал моим сестрам, и сохранил только ее фотографию - ее портрет, сделанный задолго до моего рождения, молодой женщины, которую я никогда не знал.

Финал

В ИЮНЕ, как только мой визит с моими родственниками закончился, я намеревался вернуться прямо в Москву, где меня ожидала напряженная работа. И если бы не письмо Лизы, которая тогда танцевала в Брюсселе, рассказывая мне о выступлении Айседоры, запланированном на конец июня в Трокадеро, я бы никогда больше не увидела мою приемную мать. Этот маленький внутренний голос, который я так редко слушал, сказал мне совершенно ясно, чтобы все бросить и отправиться в Париж. На этот раз я повиновался. У меня было какое-то любопытное предчувствие, что это может быть последний раз, когда Айседора будет танцевать публично. Для этого понятия не было никакой особой причины. В ее сорок девятом году Айседора все еще была в хорошей форме - возможно, слишком толстая, но в остальном сильная и здоровая. Она могла легко рассчитывать на еще несколько лет художественной деятельности, которая поддерживалась по всему миру.

Когда я приехал в Париж, у меня не было ни малейшего понятия, где ее найти. Наша переписка полностью прекратилась. За исключением провода от нее, когда моя мать умерла, сказав: «Самое глубокое сочувствие, планирование школы, я, Трокадеро», отправлено из Парижа, я не знал о ее местонахождении. Я остался в небольшом отеле недалеко от улицы Св. Оноре возле Елисейского дворца. Первое, что я сделал, это проконсультироваться с бумагами и аффиксами на уличных углах, надеясь найти рекламу спектакля. Там ничего не было. Просто случайно, прогуливаясь в прекрасном июньском солнечном свете и дышав парижским воздухом, которого я так долго пропустил, я столкнулся с другом, которого не видел с тех пор, как покинул Америку. Альфред Сайдес смог рассказать мне обо всем Айседоре.

С тех пор, как она вернулась в Париж из Ниццы, комитет друзей, с председателем Фредо Сидесом, попытался собрать средства и выкупить свою бывшую резиденцию в Нейи, когда он пришел на аукцион во второй раз. Мадам Сесиль Сарторис действовала как казначей. С помощью французской газеты Comedia и парижского издания New York Herald была открыта публичная подписка, и комитет также получил подарки от произведений искусства, которые должны были быть проданы с аукциона, чтобы помочь фонду. Идея состояла в том, чтобы превратить дом в Мемориальную школу Айседоры Дункан, где она могла жить всю оставшуюся жизнь. Впоследствии это было бы передано правительству Франции, которое перенесло бы его, чтобы увековечить ее имя и идеалы в будущем. К сожалению, ничего не вышло. И я очень сомневаюсь, что Айседора хотела бы вернуться в этот трагедийный дом, преследуемый призраками ее мертвых детей.

Фредо сказал мне, что она живет в однокомнатной квартире на улице Деламбре, в районе Монпарнас. Это был дуплекс, со спальней и ванной, выходящей на балкон, нависающий над студией внизу. Он сказал, что она закончила свои мемуары, назвала «Моя жизнь», и ожидала, что книга будет опубликована в Америке, которая упадет. Я поблагодарил его за всю эту информацию и сказал ему, что я увижу Айседору днем. По дороге к ней я остановился на цветочном рынке перед Мадлен. Увидев несколько роз, которые мне нравились очень тонкие оттенки розового цвета, я купил всю корзину из изумленной женщины - все мои руки могли нести. Я был одет в коричневый цвет для воссоединения: коричневое шифоновое платье, коричневый соломенный колпачок, плотно облегающий мою голову, и коричневые туфли из замши. Я не видел Айседоры почти три года, и я с нетерпением ожидал этой встречи с большой радостью и волнением. Мне нужно было рассказать ей о моей поездке в Китай. Я понятия не имел, что она дошла до того, чтобы официально выразить протест властям. Я просто не мог представить себе такой шаг с ее стороны, где я был обеспокоен. Если бы я знал, я бы с ней был там. Но так как я не знал, мне казалось, что мы не можем насладиться удовольствием нашего воссоединения.

Она ждала меня на улице Деламбре. Мэри Дести была там, а друг Айседоры и пианист, Виктор Серофф. Длинный, узкий коридор с дверями только на одной стороне его привел к ее студии в самом конце. Открыв дверь, я неосторожно помахал охапкой цветов, и некоторые розовые лепестки розы разбросали передо мной на пол. Первые слова, которые приветствовали меня, как ворон гибели По, - это крик Мэри: «Ах, 91 porte malheur!»

Я проигнорировал это и вручил розы Айседоре, которая радостно обняла меня. Суеверная вера Мэри в том, что рассеянные цветы приносят неудачу, не повлияли на нас. Айседора настояла на том, чтобы заказать шампанское, которое она могла себе позволить, чтобы поджечь мой приезд. Я пригласил всех троих поужинать со мной в небольшой ресторан, который я знал на Монмартре по имени Маделон. Это был первый раз в моей жизни, что я мог лечить мою приемную мать на еду. Когда я сказал ей, что я пришел прямо к ее выступлению, она сообщила мне, что она была отложена до июля. Она умоляла меня остаться, но это было совершенно невозможно. У меня было слишком много бонусов, забронированных на лето. Ей хотелось узнать, правильно ли слышал слух о том, что я еду в Америку с учениками. Я сказал ей, что думал об этом. «Тогда вы должны отвезти меня с собой», - сказала она и добавила: «Вы действительно должны были спросить моего разрешения поехать в Китай со школой».

Я заверил ее, что мне не хотелось бы ничего лучше, чем все мы вместе отправляемся в Америку. «Однако, когда речь заходит о том, чтобы просить вашего разрешения каждый раз, когда я хочу танцевать со своими учениками (потому что они тоже мои, вы должны знать),« я сказал ей совершенно прямо », об этом не может быть и речи!»

Она испуганно посмотрела на меня, потому что я никогда не был так откровенен в этом вопросе. Я выиграл свою независимость, и не собирался оставлять ее во второй раз.

Опыт в Греции научил меня остерегаться попадания в очередную ловушку смутных обещаний. Теперь бразды моей карьеры останутся в моих руках. Я говорил откровенно; и, как ни удивительно, Айседора, похоже, поняла мою точку зрения, когда я объяснил.

«Помните, что я продолжал работать в школе после того, как вы сами отказались от нее, - напомнил я ей, - и без моего героического efFort перед всеми препятствиями вообще не было бы школы!»

В то время как мы были на самой важной теме, связанной с нашей совместной работой, я доверил ей именно то, что было на уме, чтобы очистить воздух для будущего сотрудничества. Я сказал ей, что заслужил право на равное партнерство и не потерпит больше бессмыслицы о том, кто эксплуатирует кого. Я не собирался говорить так жестоко, но этот вопрос долгое время раздражал меня. Она восприняла все это очень дружелюбно и полностью соответствовала моим взглядам. Я почувствовал облегчение и рад, что мы наконец решили этот вопрос о наших отношениях. Мне не нужно было беда. У судьбы есть способ разрешить все человеческие усилия навсегда.

Как бы я ни хотел продлить мой визит с Айседорой и остаться на спектакле в июле, его нельзя было устроить. Время и деньги кончились. Мне пришлось вернуться в Москву. Я провел несколько дней наедине с Айседорой в отеле в Сен-Жермен-ан-Лей, который называется Павильон Анри IV. Эта типичная французская гостиница более дорогой была частью замка, построенного монархом с таким именем, и Людовик XIV родился там в r638. В этом старом месте, благоустроенном французской историей, Александр Дюмас написал своих трех мушкетеров. У него был великолепный вид на весь Париж, и нам постоянно напоминали о подобном - тот, который был распространен перед нами в ее школе в Бельвю-сюр-Сен, - это недолговечная мечта под названием Дионисий. Мы говорили об этом и о том, что может принести будущее. Тяжелая, грустная атмосфера висела над местом, которое не могло развеять никакие хорошие французские вина и еда. Мы оба это почувствовали и решили вернуться в Париж.

Мне пришлось уйти в любом случае. Я никогда не забуду этот последний день. Утром в своей студии я говорил о китайском театре и о действиях, которые я видел там. Я показал ей некоторые из любопытных жестов, которые делают актеры, всегда очень большие и преувеличенные. Она рассказала мне, что она работала над Симфонией Данте Листа, которая вдохновляла ее делать подобные жесты. Она попросила Серофа сыграть частички и показала их мне. Позже она потащила меня наверх в свою спальню, чтобы показать мне маленький сундук с ее рукописью, написанной ею долго. Ее большой, плавный сценарий заполнял каждую страницу всего несколькими предложениями; поэтому рукопись заполнила весь багажник.

Она рассмеялась и сказала: «В основном это касается моих любовных отношений. Я хотел писать о своем искусстве в основном, но издателям было неинтересно ... и мне нужны были деньги отчаянно». Я всегда ненавидел покидать Париж, и, поскольку это был прекрасный день, я предложил небольшую прогулку по Елисейским полям, чтобы я мог еще раз взглянуть на нее. Затем я пригласил Айседору на обед в Фуке. Мы сидели на солнце и заказывали из огромного меню а-ля-карт, так как она предпочитала есть, даже без денег в кармане. У нее была ветчина и спаржа с соусом холладаиз и замаринованные персики для пустыни. Я взял специальность шеф-повара, что бы это ни было, потому что мне приходилось пересчитывать свои франки, оставив только что билеты на Москву. После этого мы отправились обратно в ее отель на улице Деламбре.

Мэри некоторое время погружалась, и некоторые другие люди. В конце концов мы остались одни. Мы говорили об этом и об этом, когда зазвонил телефон. К моему удивлению, кто-то из советского посольства хотел меня немедленно увидеть. Я сказал ему приехать в студию Айседоры.

«Важно, чтобы я видел тебя одного», - сказал мужчина, когда он приехал. Его голос звучал очень загадочно. Я сказал Айседоре, и она скрылась наверху в своей спальне. Это был тот момент, когда мне сообщили о тяжелом положении Фанни Бородина, которое в то время считалось государственной тайной. Я отправил телеграмму в Пекин, как просил секретарь советского посольства, но не мог обещать доставить письмо в китайское посольство на следующий день. Мой поезд должен был уйти через полчаса. Я предложил, чтобы Айседора Дункан доставила письмо вместо меня. Он согласился, и я позвонил ей, чтобы снова спуститься. Она была вполне готова подчиниться. Человек ушел, и мы снова были сами собой. Я помню, мы сидели рядом на диване, когда я сказал: «Ну, Айседора, я должен попрощаться!»
Некоторое время мы смотрели друг на друга, не сказав ни слова. И тогда мы оба сломались. Мы много раз прощались друг с другом, не проливая слез. Но на этот раз все было по-другому. Мы оба должны были это почувствовать, потому что мы цеплялись вместе, как любимый ученик и учитель, дочь и приемная мать, и дорогие друзья.

"Когда мы увидим друг друга снова?" "Скоро, я надеюсь." «Я приеду в Россию, когда получу деньги из своих мемуаров».

Но этого никогда не было. Я шел всего в нескольких шагах по длинному коридору, когда она закричала: «Подожди!» Некоторое время она скрывалась в студии и выходила в красный платок. Она стояла прямо под потолочным светом, пылающим красным, так как я видел ее так много раз на сцене. Она вдруг начала петь и танцевать «Интернационал» как прощальный жест мне по дороге в Россию. Я присоединился к ней в пении и танцах, двигаясь назад с каждым шагом, пока не дошел до конца коридора. Затем, с обычным последним процветанием, мы оказались в нашем грандиозном финале. Мой последний взгляд на нее был в том торжественном жесте с поднятыми руками, откинутой назад и глядя вверх. Я больше не видел Айседору.

Занавес

Восьмой восьмой, очевидец сообщил: Айседора дала последнее выступление в Театре Могадора. Хотя это был жаркий лето лета, театр был упакован очень выдающейся аудиторией французов и американцев. Оркестр Пасселоупа, проведенный Альбертом Вольфом, открыл утренник с аллергией из Симфонии Сезара Франка. За этим последовало могучее «Искупление» Айседоры, к музыке того же композитора. Затем появилась прекрасная «Аве Мария» Шуберта, танцующая таким образом, что в аудитории были громко рыдающие. Кто когда-нибудь забудет тот невыразимый жест материнского оружия, который ничего не делает? Жалкая нежность и душераздирающая красота?

После того, как оркестр сыграл первое движение Неоконченной симфонии Шуберта, Айседора снова вышла, чтобы танцевать вторую с более трагической глубиной, чем когда-либо прежде. После антракта пришли Tannhiiuser Overature и «Любовь-смерть» Изольды, оба танцевали Айседора Дункан. В конце ее последнего танца зрители поднялись и приветствовали... Французская писательница Анриетта Саурет дала свои впечатления после выступления:

Бедная великая Айседора! После этого выступления, после аплодисментов и напоминаний, я снова увидел ее перед синими занавесками, стоящими между скоплениями дрожащих цветов, и направил к руководителю оркестра и музыкантам сладкий жест, который ассоциировал их с ее триумфом.

Мы пошли поздравить ее в гримерке. Она лежала там, ее босые ноги выходили из ее полуоткрытого платья, ее прекрасные руки держали ее усталую голову. Ее взгляд был тяжелым, ее красный красный рот был тихим, и красные замки ее волос, скрученные в кудри, похожие на античные статуи, падали на ее плечи, как весомые стебли. Она легла, не обращая особого внимания, на светлые костюмы, которые она последовательно носила в течение утренника и бросала на диване. И в этом хаосе смятых вуали с радужными цветами она, казалось, упала, побежденная богиня....

Я не знаю, почему в тот момент сердце угнетало, несмотря на радость, которую она только что дала нам, я вспомнил, как изображалась Элизабет из Англии, умирающая на ее королевском ковре, сложенном высокими подушками, в окружении придворных и почетных дам...Через месяц Айседора направилась в Ниццу со своей подругой Мэри Дести. Они провели часть лета в Хуан-ле-Пинсе. Без денег и никого в поле зрения Мэри Дести смело смотрела на Парижского певца, который проводил лето на своей вилле на Кап Феррате. Он согласился оказать финансовую помощь Айседоре в то время, когда ей потребовалось разработать новую программу, которая должна была включать в себя интерпретацию Симфонии Данте Листа, части которой она показала мне в своей студии в Париже.

Кажется, Айседора проявила страстный интерес в маленькой гоночной машине, Bugatti и ее прекрасном итальянском автомобиле. Она хотела купить автомобиль у своего владельца Бенуа Фальчетто, который также держал гараж. Они сделали свидание, чтобы отправиться кататься в машине и попробовать ее вечером 14 сентября. У Мэри было странное предчувствие, сказала она и умоляла друга не выходить на улицу в ту ночь в маленьком Бугатти. Никто не мог остановить ее.

На ней был красный платок (тот, который она использовала на сцене), и, сидя на низком транспортном средстве, с водителем впереди и пассажиром немного позади, конец шаль тащился на землю. В тот момент, когда водитель запустил машину и помчался, эта часть ее красного платка была запутана в спицах провода одного колеса. Когда шаль обернулся вокруг ее горла и бросился через ее плечо, она попалась в нее, как в тисках. Ее тело было натянуто сбоку, ее лицо сжалось против машины, и ее шея мгновенно сломалась. Зрители закричали, машина остановилась; они бросились ей помочь, но было уже слишком поздно. Айседора Дункан была мертва.

В тот трагический момент в моей жизни я был далеко, далеко, давая представление где-то в России. Занавес поднялся, и мы были в разгаре нашего начального танца, похоронного марша, который Айседора первоначально хореографировала в память о своих детях, и с которой мы обычно начали нашу программу в рамках самоотверженности. Одетые в длинные, шипящие шифоновые одежды бежевого, девушки образовали хор; в то время как я, траурная фигура, танцевал сольную часть. В музыкальной кульминации я опустился на землю в печали в положении на коленях, моя голова и руки касались пола. Я держал эту позу за несколько баров, а затем медленно начал подниматься снова. Я так танцевал, что не знаю, сколько раз.

Но в ночь на 14 сентября, когда я предположил, что коленопреклоненная поза с моим телом наклонилась вперед, а моя бровь касалась пола, что-то странное настигло меня, и я остался замороженным на землю. Как будто парализованный, я не мог пошевелиться мышцей. Не зная, я занял ту же позицию, в которой моя любимая приемная мать умерла той ночью. В то время как в захвате этого странного транса, на виду у зрителей, я никогда не терял сознания. Я приказал себе встать и продолжить танцы, но мое тело отказалось отвечать в течение нескольких минут, и я оставался там, где был до самого конца. Моя неподвижность никоим образом не мешала движению хора, который, как обычно, прошел свои движения. Как только я снова смог двигаться, я закончил танец, а затем бросился за сцену в свою раздевалку, где я упал в стул, белый и потряс. Я был уверен, что у меня был ползучий паралич, и я совершенно не осознавал, что я только что испытал психическое явление. В настоящее время, изучая экстрасенсорное восприятие, ученые могут объяснить, что со мной произошло. В то время я был совершенно не осведомлен о таких вещах.

Известие о смерти Айседоры мгновенно вспыхнуло по всему миру по радио. В ту ночь тоже добралось до места, где я выступал. Власти незамедлительно отправили в театр посланника, чтобы уведомить меня о трагическом событии, но мой менеджер перехватил его и не позволил ему приблизиться ко мне. Он сказал посланнику, что у меня есть выступление, и ничто не должно меня беспокоить, пока оно не закончится. Но моя психика уже получила сообщение через духовный мир. Как сказал Шекспир в Гамлете: «На небесах и на земле, Горацио, есть больше вещей, о которых ты мечтал в своей философии».

В ту ночь после программы руководители сталелитейного завода, работники которого мы дали представление, показали нам по всему заводу. Наблюдая за ночной сменой стали, когда она выходила из печи, она напоминала мне адский Данте. И когда я спрыгнул с пути этих светящихся красных баров, пронзающих по полу, я подумал об Айседоре и ее интерпретации Симфонии Листа и хотел бы, чтобы она была здесь, чтобы увидеть это. Большинство заводов скучны и скучны. Но эти сталелитейные заводы, особенно ночью, когда свечение и фантастические тени объединяются, чтобы подчеркнуть сильные движения рабочих, наполовину обнаженных и покрытых потом, - это тот материал, из которого состоит чистая драма. Я спал спокойно в ту ночь, мои мечты окрашены в фантастические огни. Прошло немало времени, прежде чем я смогу снова заснуть.

Они сказали мне на следующий день, на станции, пока мы ждали поезда в Москву. Я отказался в это поверить.Айседора часто поздно пыталась покончить жизнь самоубийством, прогуливаясь в море (так утверждали бумаги), и я настаивал, что это просто еще одна сенсационная вещь о ней, без оснований. Я связался с Лизой в Париже за правду. Когда он прибыл, я рухнул. Я сразу же планировал вылететь на похороны. В те дни в России это было легче сказать, чем сделать. У меня не было проблем с получением моих бумаг без волокиты. Но о, этот древний самолет Lufthansa! Он пролетел над верхушками деревьев в густом тумане, и, когда я подумал, что я спустился в Данциг, это была Москва, на которую мы вернулись. Я был совсем один в восьмиместном самолете в своем первом полете и испугался до смерти. Инженер унес русского пилота с самолета в оцепенении, мертвый пьяный. Через три дня я наконец сделал аэродром Темпельхоф в Берлине. Я связался с Раймондом Дунканом, чтобы отложить похороны на день. Он не ответил.

Я мог бы также сесть на поезд и приехать в Париж раньше и с меньшими затратами на мой разум, свою нервную систему и свой кошелек. Когда я приехал, похороны закончились. Лиза была единственной ученицей Айседоры, которая шла в процессии за ее гробом на кладбище Пер-Лашез, где ее тело было кремировано, а ее зола помещалась в нишу рядом с детьми ее детей. Я был убит горем, чтобы не оказаться рядом с ней за этот последний обряд.

Я прибыл, грустно и потрясен, в квартире Мэри на бульваре Капуцинов. Она поздоровалась со мной, а потом что-то вложила мне в руку, не сказав ни слова. На ладони моей руки лежал кусочек красной бахромы, залитой кровью. Не нужно спрашивать, что это было. Странная реликвия рассказала немой и ужасную историю. Слезы наполнили мои глаза, и я хотел побыть один на несколько минут. Дверь балкона открылась, и я вышел на улицу. Я не обращал внимания на трафик и шум с улицы внизу. Я не обращал внимания на все, что происходило обо мне, сознавая только «сувенир», как это называла Мария, в моей дрожащей руке. Я закрыл руку. Я не хотел снова видеть эту крошечную красную нить - ужасное напоминание о чудовищном ударе, который, как палач, жестоко пролил кровь Айседоры и погасил ее жизнь. Каким странным поворотом судьбы эта великая и щедрая женщина, которая стремилась только принести свет и красоту в этот мир, страдает так ужасно, как конец?

Квартира на верхнем этаже показала типичный вид на крыши города, который больше, чем любой другой, был ее домом и где ее беспокойное «я» теперь нашло свое последнее покое. Чтобы не сломаться, я попытался подумать обо всех замечательных моментах, которые мы разделили, но в мою память вливались только несущественные вещи...маленькая шерстяная ягненка, которую она дала мне, когда я была ребенком ... и волшебное заклинание, которое она бросила на меня, когда я впервые увидел ее, этот туманный день в январе так давно. И вдруг мне показалось, какое необычное совпадение (или это было?) Мы встретились, и мы расстались.

Мы с самого начала танцевали вместе и танцевали вместе в самом конце. Посвящение и освящение. В этом же году, в 1927 году, я потерял обоих своих матерей; тот, кто дал мне жизнь, и тот, кто сделал эту жизнь стоящей. «Если что-то придает ценность человеческой жизни, - сказал Платон, - это созерцание абсолютной красоты». Благодаря Айседоре и прекрасной манере она научила меня танцевать, всегда вспоминая ее слова: «Я дал вам самую тайну и святость моего искусства» - приз, который придает ценность человеческой жизни, был моим.

В новостях о смерти моей приемной матери я испытал странное ощущение, что потерял использование моих конечностей. И я снова потерял желание снова танцевать; как будто все это время я делал это только под действием силы и осмотического притяжения ее заклинания, которое теперь было нарушено ее смертью. Тем не менее, мне пришлось продолжать факел (если бы она не дала мне эту символическую картину Деметры и Персефона?) И продолжайте мою работу, как она хотела бы, чтобы я это сделал.

Я не успел вернуться в Москву, чем со мной произошло удивительное. После долгих лет безнадзорности советское правительство вступила в действие, чтобы поддержать работу, которую Айседора начала там в I 92 I. Можно только прийти к выводу, что они ждали ее смерти. Я получил официальную повестку для участия в важной конференции для обсуждения будущего школы Айседоры Дункан в Москве. Я наметил план для Министерства образования, который долгое время занимал мой разум. Это состояло в том, чтобы включить метод танца Дункан в учебную программу государственной школьной системы. Нынешний институт на Пречистенке можно было бы превратить в учительский колледж, где можно было бы обучать будущих инструкторов. Этот план был одобрен и полностью одобрен министерством. Я был в восторге. Наконец-то наша мечта сбылась! Все тяготы и лишения, которые я пережил, чтобы добиться этого, казались стоящими, теперь, когда победа была в поле зрения. И поскольку единственное истинное бессмертие, которое мы можем достичь, состоит в добрых делах, которые мы оставляем за собой на земле, я радовался, что могу сыграть небольшую роль в строительстве этого мемориала великому американцу, чей гений освободил искусство танца, от которого миллионы теперь могут принести пользу. Однако в моем восторге я не считался с марксистско-ленинским строем, который регулировал все художественные вопросы указ его культурных комиссаров.

Мне было указано, что моя прежняя должность художественного руководителя будет устранена, и я отныне буду действовать только как инструктор с зарплатой, соразмерной с этой работой. Все, кто теперь ассоциируется с институтом, будут заменены членами Коммунистической партии, и я сам должен подвергнуться идеологической обработке. Они не требовали немедленного вступления в партию, но это, очевидно, следовало бы, если бы я хотел успешно функционировать в полностью коммунистической организации. Я никогда не мог принять такую автократическую идеологию. Это противоречило всем моим представлениям о том, каким должно быть свободное общество людей. Я был слишком глубоко проникнут американским демократическим принципом правления. Когда дело дошло до моей работы, моя преданность принадлежала Айседоре и ее идеалам физического воспитания для детей, а не коммунистам, представленным тов. Подвовским. Я всю свою жизнь боролся с этим принципом в школе Элизабет Дункан под руководством Макса Мерца, так как теперь я могу, со всей совестью, присоединиться к нему при Советах? Они были настроены искоренить каждый духовный аспект нашего танца и превратить его в просто другую гимнастику для женщин и детей. Я не стал бы помогать в убийстве искусства, созданного для достижения благородной красоты в движении. Люди, которые не верили в человеческую душу, были убиты самой душой нашего танца, танец, как это представлял Айседора Дункан.

В те дни, в конце 1920-х годов, я был одним из небольшого числа людей с Запада, которые знали, что делают коммунисты в России с художниками. Сегодня, особенно с печальным примером Бориса Пастернака, это общеизвестно. Это доминирование творческого инстинкта в творчестве Большого Брата в Кремле было тем, что я должен был убежать. В порабощенном обществе нет места для свободно мыслящего художника. Этот пророческий внутренний голос мой довольно кричал на меня, чтобы выйти, пока не стало слишком поздно. У меня было большое решение: остаться, увидеть себя и мое искусство, порабощенное ценой государственной поддержки, и сделать хотя бы ту часть мечты Айседоры; или уйти, и сжечь мои мосты позади меня, с перспективой начать все сначала в свободном обществе. Я выбрал последний.

Я развлекал тайные надежды на то, что смогу спасти остатки моей работы. С этой целью я вступил в переговоры с американским импресарио Сол Хурок, чтобы привести себя и мою группу русских танцоров в Соединенные Штаты. С таким большим расстоянием было трудно вести переговоры, поскольку мне приходилось трудиться под жесткими ограничениями, которые регулируют действия каждого советского гражданина. Я был свободен в любое время. Но согласится ли правительство освободить молодых девушек, которые работали и танцевали со мной в течение семи лет? С помощью нескольких влиятельных друзей в верхней иерархии мне, наконец, дали разрешение взять членов моей танцевальной труппы со мной в Америку для великого мемориального выступления в честь Айседоры Дункан. Это был первый танцевальный ансамбль «Хурок», ввезенный из Советского Союза, хотя многие последовали за ним. Я написал ему тогда:

Москва, 27 мая 1928 г. Как только я получил ваш контракт, я начал приводить сюда огромную бюрократическую машину. Прежде всего, я должен был получить официальное разрешение вывести свой ансамбль из России. Затем контракт просматривается для получения достаточных гарантий. И последнее, но не менее важное: паспорта; каждый советский паспорт стоит 10,00 долларов США, а их тринадцать. Все это занимает много времени ....

Я отправляю вам фотографии, но не рекламные материалы, как на русском. Это, безусловно, будет возвращено цензором, как это случилось в прошлом. Пожалуйста, сообщите мне об отъезде, билеты, поезд и пароход, а также даты открытия.

Одиннадцатого июня мы даем мемориальное представление для Айседоры Дункан здесь, в Москве, в Большом театре. Луначарский расскажет, Станиславский и другие, важные личности в искусстве и науках. Короткий фильм, показывающий Айседору в ее последней поездке в Ниццу за несколько дней до ее смерти, будет предшествовать выступлению самого себя и моих девушек в «Симфонической патетике Чайковского» с Московским симфоническим оркестром. После этого я вышлю вам программы и отсечения. В летние месяцы, прежде чем отправиться в Америку осенью, я буду работать и репетировать наши программы. Я слышал через миссис Августин Дункан о мемориальном фестивале, который вы планируете в Мэдисон-Сквер-Гарден, и я надеюсь, что из этого выйдет что-то прекрасное. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь сделать это.

Поскольку запланированное мемориальное выступление в Большом театре было отложено до октября, я занял промежуточное время на юг России. В моем дневнике за этот год я нахожу только пустые страницы, простые обозначения различных мест, которые мы танцевали: Харьков, Кременчуг, Херсон, Киев, Одесса и т. Д. И т. Д.
В начале июня в Москву приехал писатель Аллен Росс Макдугалл, друг Айседоры и ее бывший секретарь. Мы договорились сотрудничать над книгой о русских днях Айседоры, чтобы заполнить ее собственные мемуары, которые прекратились с ее прибытием в Москву в 192 году. Он сопровождал меня в нашем туре, и в свободное время я работал с ним в русской части. Он собирался заполнить свои последние годы во Франции, имея больше знаний о них, чем я, так как он часто видел ее в Ницце и Париже в то время. Он уехал в Америку, прежде чем мы это сделали, надеясь, что книга будет опубликована вовремя для наших выступлений. Он написал мне из Парижа в октябре:

Au Cafe, Lundi soir, Дорогой Ирма: Просто слово в спешке. Я буду плыть в среду по lle de France. Я просто делаю это и очень близко. Я приеду в Нью-Йорк около 16-го. Сначала я увижу, как мой адвокат, Дуди Фил Мэлоун, о перспективах книги. Затем я поеду на ферму (Stcepletop, в Аустерлиц, Кол. Нью-Йорк) Эдны Сент-Винсент Миллэй. Она прислала мне приглашение. И с ней у меня будет время и мир, чтобы закончить книгу, и она поможет мне исправить и пересмотреть ее. А затем дайте мне письма различным издателям....

Я сделаю все, что в Америке. Тем временем вы должны немедленно отправить мне остальную часть российского материала в Доверие банкира, они отправят его на ферму мисс Миллай. Я должен включить его в пересмотренную копию. Вся моя любовь и наилучшие пожелания в то же время для вашего успешного рейса и прибытия в Америку. Я рад, что Мемориал прошел так хорошо.

Дуги

Это мемориальное представление Айседоре, первое октября, было моим прощанием с семьлетней работой в Советской России. Газета «Истоства» прокомментировала:

Вся жизнь Айседоры Дункан была посвящена красоте посредством средств физического воспитания. Перед ее глазами она всегда носила греческий идеал. Стремясь найти расширенные поля для своих экспериментов, она бродила из одной страны в другую. Из Германии, во Францию, из Греции и Америки в СССР. Она не была удовлетворена работой с небольшим количеством детей. Ее цель состояла в том, чтобы увидеть ее идеи в гораздо более масштабных масштабах. Она хотела видеть целое поколение молодежи, воспитанное в духе ее доктрины, чтобы воссоздать, если не весь мир, по крайней мере одну целую страну ...

Вчера вечером на мемориальном представлении Ирма Дункан, ее приемная дочь, появилась у учеников ее московской школы. В настоящее время это единственная существующая школа, сохранившая в своем чистом виде наследие Айседоры Дункан.

И что касается Ирмы Дункан, то это наследие останется таким, пока она жила. Чтобы сохранить его в чистом виде, я должен был найти безопасное убежище для его роста и процветания в интересах ТАНЦЕРА ФУТУРА, свободного духа в свободном теле, танцовщицы, которая не будет принадлежать одной нации но и всему человечеству.

Я оставил Россию в надежде и молясь, чтобы я нашел это убежище в другом месте. Ибо, когда я вышел из этой тяжелой дубовой двери в доме на Пречистенке, она закрылась позади меня навсегда.

Конец и новое начало

Я прибыл в Нью-Йорк в воскресенье, 20 декабря 1928 года. Для меня это было прекрасное возвращение домой после восьми с половиной лет отсутствия. Что-то, какая-то сила, неотвратимо вернула меня в Америку. Я приехал с десятью учениками, которые отвечали за Элиза вети Грегорьевну, и Мориса Шейна (поскольку он теперь англичарировал его имя). * Журналисты собрались за интервью на пирсе, и камеры кинохроники ушли. Друзья, новые и старые, ждали, чтобы поприветствовать нас. Исходя из медленных, преднамеренных темпов жизни в России, нам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к пульсирующей, беспокойной атмосфере Нью-Йорка, где воздух заряжается электричеством, а непрерывное, беспокойное движение и шум продолжаются днем и ночью.

«Восточная сторона, западная сторона, по всему городу» управлялась глупым, беспрепятственным Джимми Уокер, самым ярким мэром Нью-Йорка. Под влиянием запрета оживленное возрождение старомодной мелодрамы «Черный Крук» процветало в Хобокене, с бутлег-пивом, которое служило во время шоу. В спорте Гертруда Эдерле запечатлела первые страницы всех газет своим подвигом по плаванию на Английском канале - первой женщине, которая сделала это. Герберт Гувер, который восемь лет назад организовал чудесный голод в Советской России, был избран президентом.

Мы дебютировали в Нью-Йорке 27 декабря в Манхэттенском Оперном театре. Я был горд и счастлив, что смог показать своих русских учеников Америке. В этот день больше, чем Михаил Шейн, как он теперь известен, бывший руководитель Консерватории музыки Вестчестера, снова вернулся на концертную сцену.

Конец и новое начало

восемь лет назад, когда я плыл во Францию, я никогда не думал, каким будет мое возвращение домой. Когда занавес поднялся, и я сделал свой первый вход на сцену, бурный аплодисмент приветствовал меня. На следующий день у рецензентов было много приятных слов о моей работе и моих учениках. Мэри Уоткинс из New York Herald Tribune пришла на собеседование со мной в Аламаке, где я оставалась. Она написала:

Ирма Дункан мирно ела ее ужин, то есть она делала это так же мирно, как она могла сделать что-нибудь среди вихря репетиций и осложнений с иммиграционными властями, которые отметили несколько дней с момента ее прибытия в этот порт, когда это департамент вошел в нее совершенно неожиданно! у.Различные телефонные сообщения пересекались наугад, но, тем не менее, интервью материализовалось, если несколько неофициально. Мисс Ирма говорила очень дружелюбно, потребляя ягненка и чай ... разговор длился около десяти или двенадцати минут, поэтому впечатления, естественно, немного поспешили. Но мы записывали их так, как они происходили.

Эта танцовщица, одна из факелоносцев традиции Дункан, приняла дочь знаменитой Айседоры, а теперь возглавляла московскую школу, была здоровой молодой женщиной, которая сказала, что она чувствует усталость и запугивание, но чья внешность отрицала ее. У нее очень красивые, выразительные руки, черные волосы, и она имеет самое яркое сходство с ее приемной матерью. Об этом сходстве мы прокомментировали.

«О, да», - сказала она, и ее английский отличный, хотя она говорит и думает только на русском языке уже более восьми лет, утверждает она. «Все это замечают, но вы обнаружите, что все девочки ... показывают сильное« семейное »сходство, оно происходит от мыслить одни и те же мысли ... и выражать физически те же художественные идеалы».

Ирма чувство неудовольствия возникла, не необоснованно, из-за трудностей, связанных с извлечением четырех ее юных последователей из-под власти чиновника на острове Эллис....

«Но они не единственные, кто меня волнует, другие так рады в Нью-Йорке, что репетиции - это только сумасшедшие вихри с высокими настроениями и головокружительными головами. Вы можете себе представить, что, как и мы, с очень маленькой подготовкой и в , как вы могли бы сказать, один прыжок из Москвы в Манхэттен, с короткой ногой, касающейся земли в Берлине, было достаточно, чтобы забрать дыхание закаленного путешественника, не говоря уже о группе эмоциональных молодых русских девушек, которые никогда не был в Америку, и мы действительно не знали до самой последней минуты, что мы могли бы на самом деле приехать. Именно по этой причине многие слухи и встречные слухи здесь о танцевальном фестивале. Мы не были уверены, пока мы действительно на борту в поезде и за границей, все может случиться в Советской России, вы знаете ... »- сказала она, как вопрос знакомого и принятого факта. Мы позвонили в среду ... и Мемориальный фестиваль Дункан распахнул свои двери в прошлый четверг вечером в Манхэттенском оперном театре.
Среди многих танцевальных энтузиастов, которые всегда собирались вернуться, чтобы поприветствовать меня, было немало танцоров, которые, после этого практически неизвестные, с тех пор сделали имена для себя. Один из моих поклонников-женщин сказал: «Я видел, как ты оставил простой клочок девушки, и вот ты вернулся к нам в красивой, доминирующей женщине-капюшоне. Идеал Айседоры высшего интеллекта в красивом теле был, несомненно, вы." Я счел это довольно комплиментом.

Рецензент New York American написал: «Новое поколение танцоров Дункан» было представлено нам в местном масштабе, компания маленьких молодых русских девушек ... сформировала этот последний контингент классических танцоров, чтобы публично выступать в Нью-Йорке, а тень Айседора, должно быть, благожелательно улыбнулась увлекательному мастерству своих молодых учеников второго поколения.... Зритель осознал, что не в ее самой плодотворной и успешной эпохе великая танцовщица в Калифорнии произвела более восхитительных или увлекательных учеников, чем те, что видели вчера вечером.... Ирма была лидером в своей эльфийской группе. Остальные были: Тамара, Александра, Маруссия, Лиза, Лола, Вера, Маня, Вала, Лилия, Муссия и маленькая Тамара.

Эта глава танца заслуживает важного места в истории самых важных достижений Айседоры Дункан.

Конец и новое начало

И «Геральд Трибьюн: как их лидер и учитель, Ирма нашла свою собственную ценную нишу...что она так успешно привила в мозги и тела более позднего поколения, что преданность, которая глубже, чем внешний жест, является достаточным доказательством художественной ценности в ее качестве наследницы и хранителя формул Дункан. Мы появились в Филадельфии, Балтиморе, Вашингтоне, Бостоне, Монреале, Буффало, Кливленде, Детройте, Чикаго, Сент-Луисе и Питтсбурге. Позже, по возвращении в Нью-Йорк, когда у публики была возможность оценить нашу работу, мы танцевали в Карнеги-холле с моими прежними триумфами в качестве одной из шести оригинальных мастеров Айседоры Дункан - только в стоячем помещении. Все было радостью и гармонией. Как долго это продлится?

Мой менеджер сообщил мне в июне, что, учитывая достигнутый нами успех, он хотел привлечь нас к другому сезону. Я согласился на это, хотя русские девушки получили разрешение от своего правительства всего на один сезон. В этом отношении я не представлял никаких трудностей и решил провести лето во Франции по экономическим соображениям. Спектакль был организован в Париже в память об Айседоре в Саль-Плейеле. Я написал в Париж Сингер и уведомил его об этом, так как я очень хотел, чтобы он был там. Он ответил из Бад-Наухайма в Германии:

Моя дорогая Ирма: Я много думал о тебе в течение нескольких дней и размышляла, вернулась ли ты из США, и теперь у меня есть твоя записка. Мне очень жаль, что я не буду там, чтобы увидеть, как вы танцуете, но так как я видел вас в Париже, все было очень плохо с моим здоровьем, и я был воспитан здесь на спине у сердечного врача и был здесь месяц. Я должен быть здесь весь июль, но это немного помогло мне, и у меня большие надежды.

Есть ли шанс, что ты посмотришь меня на свой путь в Россию? Он находится недалеко от Кельна или ближе к Франкфурт-на-Майне. Как бедный старый Гас? Я всегда испытываю к нему беспокойство. До свидания, моя дорогая маленькая Ирма, напиши мне небольшой ответ на этот вопрос:
твой старый друг, Париж

Я сожалел, что не мог присутствовать на моем выступлении. Я так надеялся, что он проявит интерес к продвижению ее идей и, благодаря мемориалу, поможет ей обучить ее. Чтобы сохранить ее эфемерное искусство из поколения в поколение, посредством публичных выступлений, стало слишком большим бременем для меня в одиночку.

Я не могу описать, с какой глубокой эмоцией я с нетерпением жду возможности снова танцевать в Париже. Моя художественная ассоциация с Айседорой всегда казалась более близкой галстук здесь, в этом прекрасном городе, где так много замечательных воспоминаний. Здесь я впервые появился с ней в детстве в старом Gaite-Lyrique. Затем в «Шатле», а затем, когда я вырос и научился полностью ценить ее искусство, мы танцевали вместе в прекрасном Театре Елисейских полей. И вот этот последний замечательный сезон на внушительном Трокадеро в январе, году, когда мы с ней выехали в Россию. У нее была хореография всей программы Вагнера. Мы, девочки, танцевали сцену «Цветочные девы» в Парсифале, и я вспоминаю гирлянду из цветов, которую я носил, это ночные свежие анемоны, большой вид, в ярких оттенках красного, фиолетового, розового и белого цветов, прекрасное сочетание цветов , С тех пор я не танцевал в Париже. Интересно, узнали бы наши французские зрители? Я был в восторге от идеи показать им, что мы с ней сделали в России. Наши огромные плакаты с анонсом: «Isadora Duncan Dancers de Moscou», а в меньшем отпечатке внизу: «Sous la direction d 'IRMA DuNCAN», прозвучало на каждом углу улицы, где стояли рекламные колонны.

Выступление было дано в Salle Pleyel. Я могу рассказать о реакции французской общественности и о впечатлении, которое мы произвели только через газетные вырезки. Но у меня есть письмо от г-жи Сесиль Сарторис, того же журналиста, который видел, как я танцевал в студии Айседоры перед этой насыщенной поездкой на землю большевиков. Она написала:

Моя дорогая Ирма: вчера вечером я не пришел, потому что видел толпы людей, и мои эмоции не могли быть выражены. Я страдал и был счастлив одновременно во время выступления. Великий дух Айседоры парил над вами всеми, и она должна гордиться и довольная вами за то, что вы достигли. Через мгновение ее дыхание, казалось, проходило через вас, и дети были прекрасны.
Я думаю, что эти последние русские танцы замечательны пением, и мне кажется, что вы должны идти к этому выражению все больше и больше, поскольку оно движется с сегодняшним духом. Я был рад, что у вас была такая большая и благодарная аудитория...Я вполне понимаю, что у вас не было минуты, но я хотел бы вас видеть. Сегодня вечером я позвоню на встречу с вами.
Гордись собой, ты проделал большую работу, и ты учишься в школе Айседоры. Не позволяйте заботам подорвать вас - вчера вы совершили большой подвиг. Очень ласково, Сесиль

Это выступление 2 июля было единственным, что мы дали в Париже. Позже в этом месяце мы танцевали в Театре Казино в Ле Туке, где летом провел принц Уэльский, и мы танцевали перед очень модной, шикарной аудиторией, полностью одетым в черно-белый. Джентльмены присутствовали в полном платье, а дамы - в черных вечерних платьях с обручами горностай. Какой контраст с высокими сапогами и шалями рабочей аудитории в России!

Ежедневно шел дождь, а в отеле Atlantic в конце променада не было тепла. У меня не было желания оставаться там дольше, чем мне нужно. Я вернулся в комфортабельный маленький отель на улице де Бассано, недалеко от Этуаль, а девушки с Елизаветой Грегорьевной провели остаток лета в Пончартрейн в стране. Я еще раз написал Сингеру, который вернулся в свой прекрасный дом на площади Вогезов со своей женой, бывшей медсестрой, чье знакомство я сделал в 1917 году во время его разрыва с Айседорой. Айседора оставила пакет писем, которые он написал ей на мой взгляд, и они теперь отправили его обратно. Он ответил мне:

Огромное спасибо, за ваше письмо и за письма Айседоры, которые привез ко мне хороший молодой человек. Мы отправимся в Пейнтон на месяц, а затем Сен-Жан, пока я не отправимся в Палм-Бич в декабре. Я думаю, что я лучше, но все еще сплю очень плохо.

Ирма, дорогая, я желаю вам всяческих успехов в Америке на этот раз, как последний, и с лучшими финансовыми результатами без всех этих забот. Я всегда могу доказать, что Айседора хотела, чтобы вы взяли ее школу, потому что она сказала мне об этом в Ницце непосредственно перед ее смертью. С любовью, дорогая Ирма, твой старый друг, парижский певец

Это было последнее слово, которое я получил от моего старого друга, которого я знал с детства, и который дал мне это чудесное путешествие на Ниле, которое остается одним из моих самых сокровенных воспоминаний. Он умер два года спустя от сердечного приступа. Парижский певец пожелал мне успехов в Америке во второй сезон и без забот; но вместо того, чтобы уменьшиться, мои заботы были установлены и смонтированы до тех пор, пока меня не охватило ничего, кроме неприятностей.

У меня возникли проблемы с моим импресарио по финансовым вопросам. Вместо того, чтобы подавать в суд на него за невыплату зарплаты, выплачиваемую мне по контракту, он предъявил мне иск за 60 000 долларов, а также приложил мой банковский счет! Некоторые злые силы замышляли против меня. Бесподобные люди опрокинули неофициального представителя Советской России в Вашингтоне. Америка еще не признала режим в этой стране. Этот человек, по имени Боровский, провел секретную встречу с моими русскими девушками, угрожая им жестокими репрессиями на своих родственников в России, если они отказались немедленно вернуться домой. Девушки хотели остаться со мной; поэтому они рассказали мне во время слезливой сессии в уединении моей комнаты. Но после этого разговора с Боровским они боялись даже сказать «Как дела» со мной. Он приказал вернуться на родину, и, как знает каждый советский гражданин, неспособность подчинить себе средства изгнания в сибирские концлагеря для оставшихся невинных пешек.

Как только их правительство вмешалось, я больше не властвовал над ними. Мои напряженные протесты больше не помогли. Запуганные и боящиеся того, что можно сделать с их семьями, все они смиренно подчинились и ушли в назначенный день для дома. Ни у одного из моих учеников не было смелости бросить в нее свою судьбу, как я уже делал с Айседорой. Ибо у меня не было намерения, особенно после того, как выдохнули воздух свободы в Америке, о возвращении в страну, где людей называют обидными рабами. Это было трудное решение. Это означало потерю всей моей работы, которая заняла лучшие годы моей жизни. Но никакая жертва не казалась слишком великой ради художественной целостности и приверженности своим принципам, которые могут процветать только в либеральном климате. В тот же день, когда я увидел, как девушки отплывают, я вспомнил слова Айседоры, когда она однажды сказала мне: «Мужество, это долгий путь, но впереди свет ... эти дети с рыжими волосами - это будущее, так что хорошо работайте на них, пейте землю, сейте семя и подготовьтесь к следующему поколению, которое выражает новый мир ».

Ну, я сделал именно это.Теперь это новое поколение, чтобы посеять семена. Я пожелал им удачи и надеялся, что они добьются успеха, а также я с ними попытаюсь пропагандировать идеал Айседоры.

Россия, будучи обществом с железной стеной, у меня больше не было контактов со своими бывшими советскими учениками. В одночасье вся работа, которую я построил за счет моих молодых энергий и жертв, упала, как карточный домик в песок. Никто не знал, что такое невыразимое несчастье и сожаление, что это вызвало меня. Ни одна новость, рассказывающая об их возвращении на родину в «Рай рабочего ранга», не помогает мне. Кабель из Москвы от Международной прессы, он сказал:

Двенадцать молодых танцовщиц-девушек, которые в прошлом сезоне гастролировали в Соединенных Штатах под руководством Ирмы Дункан и которые были вынуждены вернуться в Россию прошлой зимой, были брошены в тюрьму советскими властями, об этом узнали вчера. Согласно сообщениям, дети были заключены в тюрьму из-за того, что они не отправили советские власти все или части своих американских доходов во время тура в этой стране.

Сразу же по прибытии в Москву из Нью-Йорка был конфискован багаж для молодежи, включая фонографы, сундуки, музыкальные инструменты и т. Д. Девушки сказали, что шопинг-туры в Америке превратили их из коммунизма в поклонников капитализма. По завершении американского контракта мисс Дункан в рождественское время, я, 929, местные советские представители сообщили ей, что девочек нужно немедленно отправить домой. По сильным возражениям Ирмы Дункан девочки были взяты у нее и отправлены обратно в Россию.

Это обвинение в этой варварской стране говорит само за себя. Я почувствовал облегчение, чтобы умыть руки от всего этого. Ибо я был одним из немногих людей в Америке в ту эпоху, которая знала на собственном опыте, пытаясь заработать на жизнь в Советской России, - что условия в этой стране, политические и экономические, а также идеологические, со временем не улучшатся. Напротив. И поэтому я не видел будущего для меня или моей работы.

Никогда не плакать долго за пролитое молоко (хотя это было действительно трагическим событием в моей карьере), я препоясал себя за дальнейшую борьбу на новом фронте. Я собрал группу молодых американских девушек, у которых была более-менее определенная подготовка в танце Дункан и работала с ними. По волшебству и тяжелой работе я вскоре сформировал их в группу, которая могла бы появиться со мной профессионально. Обучение - это дар, и мои полномочия в этой области были раннее признание как Элизабет, так и Айседоры. Мы появились на стадионе Lewisohn в Нью-Йорке и в Robin Hood Dell в Филадельфии в летнее время, танцуя вне дверей музыки большого симфонического оркестра и восторженной аудитории, которая заполняла каждое место и открытое пространство, толпилось даже в проходы. Мои американские ученики были так же хорошо приняты, как мои русские были публикой и прессой. Я не в состоянии оценить свои собственные усилия. Обзор в Minneapolis Tribune, где я впервые представил свою американскую группу публике, сказал следующее:

Увидев великолепное искусство Ирмы Дункан, самой великой выразительницей школы, основанной Айседорой Дункан, и многими из которых выражено как даже превосходящее ее усыновленную мать в ее силе толкования, предрешено, что любая группа, которую она ведет, будь то из Москве, Париже или Нью-Йорке, результат может быть одним и тем же, а именно - совершенствование искусства интерпретирующего танца, которого не превзошло в этом поколении.

На нашем стадионе Lewisohn Herald Tribune от 14 июля 1932 года, в частности, отмечалось:

Мисс Дункан, совершившая чудеса через два года со своей первой нерусской ученической группой, еще раз продемонстрировала свое превосходство в качестве носителя для факелов ... Девочки, сначала немного нервничавшие от платформы, вскоре оказались и представила выставку интенсивного обучения и темпераментного развития, которая была восхитительна во всех смыслах.

Моя пресса-клиппинг заполнена такими комментариями о моем искусстве и работе. Они и коллекция фотографий составляют единственную запись. Танцовщица - это эфемерное искусство, как только оно исполняется, оно исчезает в воздухе. Ничего не осталось в конкретной форме для потомства. Имея это в виду, я думал о том, чтобы сделать документальный фильм еще в 1929 году, пока я все еще был в расцвете сил, и у меня были русские ученики школы Айседоры. Я предложил эту схему нескольким производителям движущихся изображений; но только один, Уолтер Уэнгер, проявил достаточно интереса, по крайней мере, обсудить эту идею со мной. Он думал, что мы должны подождать, пока история не пойдет с ним. Ну, история уже написана, но, как всегда, слишком поздно.

В апреле I9JO, когда я пережил этот личный переворот в моей карьере, мне некому было советовать или защищать меня. Я все еще был официально иностранцем в этой стране; мои первые документы провалились, так что мне нужно было начать все сначала, чтобы подать заявление на получение гражданства. Из-под синего я получил приглашение от мистера и миссис Силас Ньютон, которых я встречал только один раз, чтобы быть их гостем на какое-то время. Я принял с удовольствием, и мы стали близкими друзьями. У них был дом на Восточной Шестьдесят восьмой улице между Лексингтоном и проспектами Парка. У него были газовые и нефтяные скважины в Техасе. Его жена Нэнси была спортивным писателем-гольф главным образом - для Нью-Йоркского журнала.

Это были дни speakeasy, и, поскольку Сайлас был teetotaler, его жена будет иногда пить со своими подружками в одном из известных подземных заведений. В один солнечный день она пригласила меня на место Белль Ливингстон на площадке Park A. В качестве одного из знаменитых королевских королевств, Белл председательствовала над домом в грандиозном стиле; т. е. грубым способом и непристойным языком. Это было модное место, чтобы впитать запрещенные духи и часто посещали писатели и художники. В тот день, когда я позвонил с Нэном, двери еще не открылись для бизнеса, так как было слишком рано днем. Мы нашли Беллу в одиночестве в своем неглиже, отдыхающем. Она пригласила нас наверх в свою комнату и предложила нам чашку чая! Но Нэн заказал шампанское, и репутация speakeasy была спасена.

Нан, типичная ирландская девушка с рыжими волосами и серыми глазами, и весело и смех, которые идут с ними, понравилась Белл и пригласила ее на вечеринку у нее дома.

Эту вечеринку тайно планировали провести во время отсутствия ее мужа в Техасе, где он периодически осматривал свои нефтяные скважины. В ту ночь, шестого апреля, Белль позвонила заранее, чтобы узнать, может ли она принести пару друзей-мужчин. Они, очевидно, упали так же, как и Белль, все, одетые в черное кружево и гардения на этот раз, собирались уйти. Нэн сказала ей, да, тем веселее! Итак, Белль появилась вместе со своими двумя эскортами. Это были писатель Кэмерон Роджерс и его старший брат Шерман Роджерс, который был юристом.

У меня было длинное вечернее платье в прекрасном красном цвете, цвет Американской красоты поднялся. Когда я был представлен, я случайно налил мартини-коктейли. Кэмерон осталась с Белль, но его брат спросил меня, может ли он сидеть рядом со мной. В гостиной сидела толпа обедающих гостей, и все, что нам нужно было сидеть, было скамья для фортепиано. Мы оживленно говорили, и он, будучи таким прекрасным со светлыми волосами и голубыми глазами, дал мне впечатление, что он может быть скандинавцем, за исключением его аккордов в Гарварде. Он не оставил моей стороны и не последовал за мной повсюду. Мы сидели вместе за обедом; и после этого, когда гости поднялись наверх, чтобы играть в рулетку или мост, мы отремонтировали комнату, где у них была музыка, и мы танцевали.

Десять лет назад, почти каждый день, ясновидящий с подлинным подарком пророчества, мадемуазель Берли, жившая в Париже, предсказала, что я выйду замуж. Она описала моего будущего мужа мне, сказав, что он очень блондин, имеет пронзительные глаза и был адвокатом. В тот момент, когда Шерман обнял меня, и мы танцевали, ее пророчество внезапно вернулось ко мне. «Почему, - сказал я себе, - оттенки мадемуазель Берли, вот он во плоти!» Молодой человек, всего два года из юридической школы, по-видимому, по-настоящему полюбил меня, потому что он сказал: «Как вы говорите, мы идем куда-то, где мы можем говорить? Здесь слишком много людей».

Я предложил пойти к месту Белль-Ливингстона, потому что там никто не будет. Я был прав.Место было пустынным, за исключением женщины, покрытой бриллиантами, у которой было слишком много пить; она рассказывала пленнику в лице бармена все ее проблемы. В комнате с серебряными матрасами на полу Дуайт Фискэ мягко играл мелодию часа: «Что это за любовь называется?» Мы разговаривали до рассвета. Он сказал мне, что он был отделен от жены двух лет, но что развод еще не был установлен.

Сын Калифорнии, он родился в доме в Каньоне Миссии, Санта-Барбаре. Из пионерского запаса он родом из выдающейся семьи, которая прослеживала свою родословную в Mayflower. Его отец также принадлежал к юридической профессии, но был в глубине души поэтом. Он был автором «Розария». Эти прекрасные слова, написанные его жене, стали всемирно известными, когда Этельберт Невин поставил их на музыку. По странному совпадению, когда эта песня получила свое первое публичное выступление на концерте Невина в Лионе Карнеги в I 898 году, Айседора Дункан появилась в той же программе. Я был рад узнать, что Шерман тоже обладал душой мечтателя.

За ужином одна замечательная ночь в мае в ресторане «21» он написал на обратной стороне меню следующие строки:

REVERY Музыка и смех - в темноте светится светло-малиновый цвет; За зелёным зелёным твоим взглядом, кто знает, какая языческая Богиня манит меня туда. Языческая богиня или Хамадриад?

Две тысячи лет назад вы танцевали за Пан, танцевали, пока он трубил, белые конечности с плющом; Что привело вас сюда, чтобы танцевать для смертного? Давайте наслаждаться танцами; я долго не чувствую, прежде чем мохнатый возвращается, чтобы потребовать вас. Даже сейчас его песня Shrills дикая, а в ваших волосах горит малиновый цветок. С каждым днем наша привязанность усиливалась. Он уехал в Париж в эту зиму, чтобы получить развод. Но прошло еще несколько лет, прежде чем он был профессионально создан, и мы могли бы думать о браке. Это высшее счастье пришло ко мне, наконец, несколько поздно в жизни, но лучше поздно, когда правильный человек обеспокоен, чем никогда.

В начале 1933 года я жил в женском отеле на Митчелл-Плейс, недалеко от Ист-Ривер. Я проводил там свои танцевальные занятия, как я теперь учил, - впервые в моих учениках, занимающихся карьерой. У меня были средства к существованию, чтобы заработать. Одно дождливое утро, сидя у окна в моей комнате, я сделал акварельный эскиз вида на расстоянии - Мост Квинсборо через реку и Уорд-Айленд в центре. Я не рисовал со школьных дней и понятия не имел, что у меня есть талант к этому искусству. В этот момент зазвонил телефон. Это был секретарь Уолтера Дамроша. Дамош, которому тогда было около восьмидесяти, проводил для Айседоры.

Секретарь назначил мне встречу, чтобы увидеть старого джентльмена, так как у него было что-то важное для обсуждения со мной. На следующий день он рассказал мне о своем плане представить Девятую симфонию Бетховена как грандиозный конкурс на мир. Он хотел, чтобы я поставил хореографию для последнего движения, в котором содержится «Ода радости» Шиллера. Я вспомнил пожизненное стремление Айседоры танцевать девятое. Я с энтузиазмом согласился с его планом. Айседора написала о своем видении:

Я был одержим идеей школьного танца в ансамбле в Девятой симфонии Бетховена. Ночью мне приходилось закрывать глаза, и эти фигуры танцевали в моем мозгу в могучем массиве, призывая меня оживить их. «Мы здесь! Ты тот, на кого мы могли бы жить!» Я был одержим мечтой о создании Прометея, который, по моему зову, мог бы исходить из Земли, спускаться с Небес, таких танцевальных фигур, каких никогда не видел мир. * * Жизнь, с. ZI 3.

Дамрош сказал мне: «Разметка Айседоры Дункан седьмой симфонии Бетховена, двадцать пять лет назад, помогла открыть мне глаза и ум на значительную связь между искусством музыки и танца. Когда я начал работать над сценарием драматизации Девятый, как будто музыка Бетховена контролировала меня и мешала мне вводить какой-либо элемент, который был взят из театрального или искусственного ».

Сценарий, который Уолтер Дамрош разработал для меня, чтобы последовать за последним движением с его колоссальной хоровой «Одой к радости», дает представление о том, что мы пытались выразить. Я добавлю его здесь, как он это написал:

Во-первых, война и запустение войны. Несчастная неугомонность мира. Затем протест Священника Храма Мира с некоторым обнадеживающим мольбой в пантомиме, после чего начинается мягкое начало оркестра, только играющего Гимн братства человека, постепенно увеличивающегося в силе, как бы приближаясь и приближаясь с большого расстояния - освещать пробуждение мира. Во время этой музыки танцор может начать украшать алтарь и храм гирляндами. Сцена становится ярче и при форсиссимо повторении гимна, танец становится все более радостным и торжествующим по своему характеру. Короткий перерыв в новом громком диссонансе битвы, когда Первосвященник идет вперед и медленно поет: «Друзья, уже не эти звуки войны, давайте вводить более мирные и радостные!»

Великий хор теперь начинает воспевать Гимн Радости. Представители всех народов мира в своих родных костюмах начинают вливаться через два боковых входа в зрительный зал и маршируют середину прохода со своими знаменами, гирляндами и т. Д. К ступеням, ведущим к алтарю мира , Как хор повторяет слова: «И херувим стоит перед Богом», есть великий преданный климат от всего множества.

К музыке, которая следует за этим преданным кульминационным моментом, идет танцы молодежи, полуобнаженные, как атлеты с гирляндами и знаменами, символизирующие радость молодежи в мире, освобожденном от войны. Они поднимаются на сцену и вместе с девицами исполняют дикий танец радости. К словам: «Обнимайся 0 Миллионы, этот поцелуй всему миру!» все они обнимаются и в пантомиме выражают символические слова, произносимые хором: «Братья! над этой звездной палаткой любящий Отец должен обитать!» Вы, миллионы, падаете, не чувствуете себя Творцом? Найдите Его над звездным шатром, гораздо выше звезд, он должен жить ».

Затем хор повторяет Гимн Радости в кратчайшие сроки и новые акцентуации, сопровождаемые танцами множества. Знаменитые знаменосцы и солдаты, несущие оружие, кладут их вокруг алтаря, на котором освещается пламя вечного Мира, сопровождаемое общим выражением радости.

Ночь, посвященная грандиозному фестивалю музыки и танцев в Мэдисон-Сквер-Гарден в Нью-Йорке, в то время, когда в Европе снова звучали вопиющие громы, это было 25 января 1933 года. Дамрош провел оркестр из ста человек и смешанный хор из сотни голосов в великолепном исполнении сильной симфонии Бетховена. Я танцевал во главе группы из пятидесяти мужчин, женщин и детей - всего человечества - как всегда представлял мой великий учитель. По мере того, как начиналась тема «Ода радости», этот гимн братства человека, игравший очень тихо по струнам в одиночку, я вышел на большую сцену - одну фигуру, танцующую. Когда грандиозная мелодия, построенная выше, когда весь оркестр вошел, двое других присоединились ко мне, а затем все больше и больше, пока вся сцена не была заполнена танцующими фигурами в могучем массиве, точно так же, как мечтала Айседора Дункан. Прежде чем танец закончился, я тайком убрался из кружащейся массы танцующих фигур и спокойно стоял в тени крыльев, чтобы посмотреть, как они танцуют заключительные меры. Никто не заметил моего отъезда.

Среди этой толпы восемнадцати тысяч зрителей, заполняющих все места в этом обширном зале, был только один человек, мужчина, с которым я собирался жениться, который знал, что это моя лебединая песня - мой последний танец на публике. Когда я стоял и смотрел, я внезапно ощутил присутствие рядом, парился над мной и, казалось, слышал эти шепотливые слова: «Я вижу Будущее, оно есть, и мы еще будем танцевать Девятую симфонию!»

Я прошел долгий путь. В моем сознании я увидел маленькую девочку в Гамбурге, проскользнув по темной улице с красным светом бумаги в руке. Этот свет превратился в более яркое пламя, поскольку я должен был поддерживать факел идеала. Все должно подойти к концу. У меня была собственная доля публичного признания в течение почти тридцати лет танцев на сцене. Я не сожалел о том, чтобы оставить яркие прожекторы для неясности частного существования. Жизнь в тот момент казалась доказательством того, что чудеса не прекращаются; что из трудностей и страданий существования должно расцветать чудо великой, настоящей любви.

И поэтому, с горячим сердцем, я поблагодарил Провидение за все благословения, которые я получил, и в конце - за то, что дал мне эту уникальную возможность закрыть эту часть моей жизни в гармонии, красоте и художественном исполнении. Для того, чтобы быть в состоянии, через бессмертную музыку Бетховена и вдохновленную Стиллером стихотворение для братства человечества - для чего должны стремиться все люди доброй воли - сказать славное и радостное прощание с моей танцевальной карьерой.

---

*

начать

мог 
вался
вошел 
нее
мое 
ее
Ее 

---ru

